Стивен Кинг 
Куджо

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=122362
«Куджо»: АСТ, АСТ Москва, Харвест; Москва; 2007
ISBN 5-17-040778-5, 5-9713-3680-2, 978-985-13-9185-7
Аннотация

Увалень-сенбернар, преследуя кролика, забирается в нору. А в ней таится зловещая тварь, жуткое кошмарное нечто… Маленький мальчик видит, как сама по себе отворяется дверца шкафа, из темноты на него глядят пышущие пламенем глаза… Провинциальный городок охвачен ужасом – его жителям грозит смертельная опасность…

Стивен Кинг
Куджо

На страданья у них был наметанный глаз.
Старые мастера, как точно они замечали,
где у человека болит, как это в нас,
когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали…
Уистен Хью Оден.
В музее изящных искусств

Как умирал мой старый пес, я видел до конца;
как он от боли землю грыз у моего крыльца.
Серебряной лопатой я ему могилу рыл;
на золотой цепи туда его я опустил.
И повторял, звено во тьму спуская за звеном:
«Прощай, мой старый верный пес, ты был хорошим псом!»
Народная песня

Ну что ж, все в порядке.
Профессор Вкусных Каш

Когда-то, не так давно, в маленьком городке Касл-Рок, штат Мэн, появился монстр. Его жертвами стали официантка Альма Фречетт в 1970 году; женщина по имени Полина Тузейкер и ученица старших классов Черил Муди в 1971 году; девушка по имени Кэрол Данбаргер в 1974 году; учительница Этта Рингольд осенью 1975-го; и наконец, зимой того же года, девятилетняя Мэри Кэт Хендрасен.
Это был не оборотень, не вампир, не невиданная тварь из колдовских лесов или заснеженных равнин – нет, это был всего-навсего полицейский по имени Фрэнк Додд, мучимый психическими и сексуальными комплексами. Его разоблачил некий Джон Смит с помощью своего рода магии, но прежде чем Додда успели арестовать, он покончил с собой (возможно, это было к лучшему).
Разумеется, городок охватила паника; впрочем, она быстро сменилась радостью по поводу того, что монстр, убивший столько невинных людей, наконец-то мертв. В могиле Фрэнка Додда оказались зарыты все кошмары горожан.
Но даже в наш просвещенный век, когда большинство родителей беспокоятся о психическом уроне, который они могут причинить своим детям, находились в Касл-Роке родители, пугавшие детей тем, что, если те будут вести себя плохо, к ним ночью придет Фрэнк Додд; Фрэнк Додд в блестящем черном дождевике, улыбающийся, с протянутыми к горлу жертвы руками.
«Он  там, – шептала бабушка под завывание ветра в каминной трубе. – Он  там, и если ты будешь плохо себя вести, то увидишь его  лицо в окошке, когда все уснут… все, кроме тебя, и, может быть, он глядит на тебя ночью из шкафа, со знаком «стоп» в одной руке, с которым он переводил детей через дорогу, и с бритвой, которой он убил себя, в другой… так что тише, детка… тсс… тсс…»
Но все же это кончилось. Остались ночные страхи и пустой дом Додда (его мать вскоре умерла от сердечного приступа), сразу же приобретший репутацию дома с привидениями, – однако это были преходящие естественные следствия цепи бессмысленных убийств.
Время шло. Пять лет.
Монстр сгинул, монстр был мертв. Фрэнк Додд гнил в своем гробу.
Но монстр не может умереть. Оборотень, вампир, неведомая тварь из леса. Он бессмертен.
Он снова явился в Касл-Рок летом тысяча девятьсот восьмидесятого года.

* * *

Четырехлетний Тэд Трентон проснулся в одну из майских ночей того года, потому что ему захотелось в туалет. Он встал с кровати и, полусонный, поплелся к двери. Когда он, закончив свои дела, ложился опять, он и увидел кого-то у себя в шкафу.
Этот «кто-то» был невысокого роста, с маленькой головкой, вздернутой над покатыми плечами. Глаза его мерцали, словно янтарные впадины, – волк это был или человек? И эти глаза следили за мальчиком, когда он ложился. Волосы чудища стояли дыбом, из его глотки вырывалось хриплое ледяное дыхание, дикие глаза, смеясь, обещали скорую смерть и крики, которых никто не услышит. Кто-то сидел в шкафу Тэда.
Он слышал хриплое ворчанье и чувствовал сладковатый душок падали.
Тэд Трентон закрыл глаза руками и закричал.
В соседней комнате тревожный голос. Отец.
Испуганный вскрик: «Что там?» Это мать.
После звук шагов, почти бег. И в тот момент, когда они вошли, он выглянул из-за растопыренных пальцев и увидел, что тот, в шкафу, по-прежнему смотрит на него и глаза его угрожают: «Ничего, вот когда они уйдут…»
Зажегся свет. Вик и Донна Трентон подошли к его кровати, пораженные его бледностью и вытаращенными глазами, и мать произнесла – нет, скорее прошептала:
– Вик, я говорила, что три хот-дога – это слишком!
И отец сел к нему на кровать, обнял его за плечи и спросил, что с ним такое.
Тэд осмелился снова взглянуть в сторону шкафа.
Монстр исчез. Вместо ненасытных глаз он увидел лишь две связки одеял и теплых вещей, которые Донна не собралась еще отнести на чердак. Перед ними стоял стол, на который Тэд забирался, когда хотел достать что-нибудь с верхней полки. Вместо уродливой треугольной головы, вздернутой словно в удивлении, его глазам предстал игрушечный мишка, взгромоздившийся на одеяла. И сейчас его коричневые глаза-пуговки ласково глядели на Тэда, а не те ужасные желтые глаза.
– Что с тобой, Тэдди? – снова спросил отец.
– Там был монстр! – выкрикнул Тэд. – У меня в шкафу! – И он зарыдал.
Подсела и мать; они пытались успокоить его вдвоем. Обычный ритуал всех родителей. Они объясняли ему, что никаких монстров нет; что ему просто приснился страшный сон. Мама сказала, что тени могут иногда принимать странные очертания, но это не страшно; и папа подтвердил, что, конечно же, ничто в их мирном доме не может причинить ему вреда. Тэд кивнул, хотя и знал, что это не так.
Отец объяснил, как Тэд мог в темноте принять одеяла за плечи, а медвежонка – за голову монстра; и как отраженный свет из ванной превратил стеклянные глазки игрушки в жуткие глаза неведомой твари.
– Вот, смотри, – сказал он. – Смотри как следует.
Тэд послушался.
Отец взял одеяла и задвинул их дальше в шкаф. Тэд слышал, как тихонько звякнули вешалки, говоря о чем-то на своем вешалковом языке. Это было смешно, и он даже улыбнулся. Мама заметила эту его улыбку и улыбнулась в ответ с облегчением.
Папа вылез из шкафа, взял медвежонка и дал его Тэду. Потом он закрыл дверцу и прижал ее столом. Вернувшись к Тэду на кровать, он еще улыбался, но глаза его были серьезны.
– Порядок, Тэд?
– Да, – ответил Тэд, но потом проговорил как бы с трудом: – Но он был там, папа. Я его видел. Правда.
– Ты воображал  его, Тэд, – сказал папа, потрепав Тэда по волосам большой теплой рукой. – Монстров не бывает. Они существуют только в сказках и в твоем воображении.
Он посмотрел на мать и опять на отца – на их большие, светящиеся любовью лица:
– Правда?
– Конечно, правда, – сказала мама. – Лучше сходи и сделай пи-пи, как хороший мальчик.
– Я уже. Я потому и проснулся.
– Вот и хорошо.
Тэда укрыли одеялом и поцеловали.
И когда отец с матерью направились к двери, страх навалился на него, как холодная перина. Как безнадежное предчувствие смерти. «О, пожалуйста, – думал он; ничего больше, только: – О, пожалуйста, пожалуйста, пожа…»
Должно быть, отец уловил его мысли, потому что обернулся, держа руку на выключателе, и повторил:
– Нет никаких монстров.
– Нет, папа, – откликнулся Тэд, словно в свою очередь убеждал в этом отца. Монстров нет. Кроме одного, что у меня в шкафу. 
Свет погас.
– Спокойной ночи, Тэд. – Нежный голос матери долетел до него, и он готов был крикнуть: «Осторожнее, мама, они и теть едят! Во всех фильмах они утаскивают теть и едят их! Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну…»
Но они все равно ушли.
И четырехлетний Тэд Трентон остался в темноте на своей кровати, с одеялом, натянутым до подбородка. На одной стене у него висел Люк Небоход, на другой жизнерадостный бурундучок (сообщающий: «Если жизнь преподносит вам кислые лимоны, делайте из них лимонад!»), на третьей – вся команда из улицы Сезам: Биг Берд, Берт, Эрни, Оскар и Гровер. Все это были добрые существа. Но они не могли защитить от ветра, завывавшего за окном и царапавшего крышу. В эту ночь он больше не уснет.
Но мало-помалу его нервы расслаблялись, подступило забытье…
Как вдруг новый звук, ближе, чем свист ветра, разбудил его опять.
Это скрипнула дверца шкафа:
– Кхххххх… 
Тонкий скрип на такой высокой ноте, что его слышат только кошки и маленькие дети, проснувшиеся среди ночи.
Дверца медленно, дюйм за дюймом, приоткрывала из темноты свой мертвый зев.
Там опять был монстр. Там же, где и раньше. Он ухмылялся; его вздернутая голова поднималась над покатыми плечами; янтарные глаза все так же горели животной хитростью. «Я же говорил тебе, что они уйдут, – шептал он. – Они всегда уходят. И тогда я возвращаюсь. Мне нравится возвращаться. И ты мне нравишься, Тэд. Теперь я буду приходить каждую ночь и раз за разом стану подходить немного ближе… пока однажды ночью не успеешь ты закричать, как услышишь мой голос совсем рядом,  и вот тогда я съем тебя и ты будешь совсем мой».
Тэд оцепенело смотрел на существо в шкафу. Он почти узнавал его, и это было хуже всего, он почти…
«Ты узнал меня, Тэдди? Я уже давно здесь. Одно время меня звали Фрэнк Додд, и я убивал теть, и, быть может, ел их. Я древний монстр, Тэд, я всегда на страже и скоро приду и заберу тебя. Жди и смотри, как я подхожу к тебе ближе… ближе…»
Может быть, голос твари был только его собственным свистящим дыханием или воем ветра за окнами – это было не важно. Он слушал его, дрожа от ужаса, не в силах оторваться от зыбкого ухмыляющегося лица. Он не уснет этой ночью, быть может, он не уснет уже никогда.
Но чуть позже, где-то между двенадцатью и часом ночи, Тэд задремал опять – потому что он был маленьким и хотел спать. Он погрузился в беспокойный сон, в котором за ним охотились поросшие шерстью чудовища с острыми белыми зубами.
В трубе продолжал завывать ветер. Белая весенняя луна поднялась высоко в небе. Где-то далеко, на бескрайней равнине или в чаще хвойных лесов, залаяла собака, и опять воцарилась тишина.
А в шкафу Тэда Трентона кто-то с янтарными глазами продолжал бодрствовать.

– Это ты положил одеяла на место? – спросила Донна мужа следующим утром. Она стояла у плиты, поджаривая ветчину. Тэд в детской комнате смотрел «Наш новый зоопарк» и ел «Твинклс». «Твинклс» – кашу Шарпа – Трентоны получали бесплатно, как и все прочие каши Шарпа.
– Ммм? – спросил Вик, погруженный в спортивный раздел газеты. Коренной ньюйоркец, он успешно противостоял чарам команды «Ред сокс», но был мазохистски рад, узнав о неудачном старте «Метс» в чемпионате.
– Одеяла в шкафу у Тэда. Они опять там. Стол отодвинут, и дверца опять открылась. – Она поставила сковородку с шипящей ветчиной на стол. – Ты их клал обратно?
– Нет, – сказал флегматично Вик, переворачивая страницу. – Я и так провонял нафталином.
– Странно. Наверное, он сам их переложил.
Вик наконец сложил газету и посмотрел на нее:
– Ты о чем, Донна?
– Помнишь его страшный сон?
– Еще бы. Я думал, он умирает.
Она кивнула:
– Он решил, что вместо одеял у него в шкафу…
– Бука, – сказал Вик, улыбнувшись.
– Вот-вот. И ты дал ему медвежонка и отодвинул эти одеяла назад. Но утром, когда я зашла, они снова были на прежнем месте. В первый момент я подумала…
– Да, теперь я признаю, что три хот-дога – это перебор, – сказал Вик, снова раскрывая газету.
Позже, когда Вик уже уехал на работу, Донна спросила Тэда, зачем он положил одеяла обратно.
Тэд поглядел на нее, и его обычно живое, веселое лицо вдруг сделалось бледным и застывшим, как у маленького старичка. Перед ним лежала книжка-раскраска «Звездные войны», которую он разрисовывал зеленым фломастером.
– Я не трогал их.
– Но, Тэд, если ты не делал этого, и папа тоже, и я…
– Это монстр, – сказал Тэд. – Тот, что сидит у меня в шкафу.
Он опять вернулся к своему занятию.
Она стояла над ним, немного испуганная. Он был слишком впечатлительным для своего возраста. Нужно вечером поговорить об этом с Виком. Как следует поговорить.
– Тэд, помни, что сказал тебе папа, – произнесла она наконец. – В твоем шкафу никого нет.
– Днем нет, – возразил он, улыбаясь ей так широко, что у нее сразу отлегло от сердца. Она нагнулась и поцеловала его в щеку.
Она собиралась поговорить с Виком, но потом, пока Тэд был в садике, явился Стив Кемп и она забыла об этом, а ночью Тэд опять кричал, что у него в шкафу монстр.
Дверца шкафа была приоткрыта, одеяла лежали на прежнем месте. На этот раз Вик отнес их на чердак и сложил там.
– Все, Тэд, – сказал он, целуя сына. – Там ничего нет. Спи спокойно.
Но Тэд еще долго не мог уснуть, и, прежде чем ему это удалось, дверца опять тихо скрипнула, ее мертвый зев приоткрыл мертвую черноту – черноту, где таилось нечто шерстистое, с острыми зубами, пахнущее кровью и гнилью.
– Привет, Тэд, – прошептал монстр своим протухшим голосом, и луна заглянула в окошко, как белый, выпученный глаз мертвеца.

Той весной самой старой жительницей Касл-Рока была Эвелин Чалмерс, которую старожилы называли тетя Эвви, а почтальон Джордж Мира – не иначе как «старая болтливая стерва». Джордж Мира доставлял ей почту, состоявшую из каталогов, приложений к «Ридерс дайджест» и брошюрок Братства Христова, и выслушивал ее бесконечные монологи. «Единственное, что эта старая болтливая стерва говорит толкового, так это предсказания погоды», – говаривал Джордж своим приятелям, собираясь с ними у «Пьяного тигра». Дурацкое имя для бара, но им оно нравилось, поскольку бар все равно был единственным в округе.
Все соглашались с Джорджем. Тетя Эвви считалась старейшей жительницей Касл-Рока с тех пор, как столетний Арнольд Хиберт, который под конец впал в маразм и беседовать с ним было все равно что с пустой жестянкой из-под кошачьего супа, свалился с крыльца местного дома для престарелых и сломал шею.
Тетя Эвви была уже почти такой же старой, как Арни Хиберт, и почти в таком же маразме, но в свои девяносто три она находила достаточно сил, чтобы ежедневно препираться с Джорджем Мирой, и оказалась достаточно сообразительной, чтобы не потерять свой дом, как Арни.
И она неподражаемо предсказывала погоду. В городе все знали, что тетя Эвви никогда не ошибается относительно трех вещей: недели, когда нужно начинать сенокос, какая в этом году уродится черника и какая будет погода.
Однажды в этом июне она подковыляла к своему почтовому ящику (который, как подумал Джордж Мира, перейдет к Вину Мерченту, когда старой болтливой стервы не станет). Она изо всех сил прокричала приветствие (глухота, как это обычно бывает, заставляла ее думать, что все вокруг также глухи) и после прокаркала, что нынешнее лето будет самым жарким за последние тридцать лет. «И в начале, и в конце, – каркала Эвви в полуденной тишине. – И в середине».
– Правда? – спросил Джордж.
– Что-о? 
– Я спрашиваю, это правда?  – Тете Эвви нужно было кричать в самое ухо.
– Я поцелую свинью, если будет не так!  – торжествующе прокаркала тетя Эвви. Пепел ее сигареты упал на плечо форменной блузы Джорджа, выстиранной накануне; он безропотно стряхнул его. Тетя Эвви сунулась в окошко его машины – все лучше, чем вопить ему в ухо.
– Все полевые мыши попрятались в подвалах! Томми Нодье видел у Моссунтик-Понд, как олень чешет свои рога! Трава под снегом осталась зеленой! Зеленой, Мира!
– Неужели? – спросил Мира, поскольку нужно было что-то спросить. У него уже начинала болеть голова.
– Что-о? 
– Неужели, тетя Эвви?  – заорал Джордж Мира, брызнув слюной в лицо старухе.
– Еще бы! – Тетя Эвви кивнула в полном восторге. – И еще я видела прошлым вечером марево на горизонте. Плохой знак, Мира! Слишком рано наступает жара! Ох, многие умрут от жары этим летом!
– Мне пора, тетя Эвви!  – прокричал Джордж Мира. – Нужно отвезти телеграмму Стрингеру Болье! 
Тетя Эвви Чалмерс откинула голову и захихикала. Она хихикала, пока не закашлялась, роняя пепел на халат. Она выплюнула последний дюйм сигареты, и он лежал, дымясь, на асфальте рядом с ее туфлей, черной, как кухонная плита, и тесной, как корсет, – туфлей старухи.
– Телеграмму французу Болье? Да он не сможет прочитать даже надпись на собственном памятнике!
– Мне надо ехать, тетя Эвви! – сказал поспешно Джордж и нажал на газ.
– Француз Болье – самый большой болван из всех, созданных Богом! – прокаркала тетя Эвви в столбе пыли, оставленном машиной Джорджа.
Она постояла возле почтового ящика, глядя ему вслед. Для нее почты не было, как почти всегда. Большинство из ее знакомых, умеющих писать, были уже мертвы. Она собиралась вскоре последовать за ними. Наступающее лето вызывало у нее мрачные предчувствия. Она могла говорить о мышах, прячущихся в подвалах, или о мареве на горизонте, но не говорила ни о жаре, встающей с полей, как чудовищный зверь со спутанной шерстью и красными глазами; ни о своих страшных снах; ни о беспричинных слезах, приходивших к ней по утрам, слезах, которые не несли облегчения, а разъедали глаза, как пот. Она не говорила о ветре, несшем безумие и смерть.
– Джордж Мира, ты – старый пердун, – произнесла тетя Эвви с мягким мэнским выговором, придающим словам одновременно ласковость и язвительность.
Она медленно направилась назад к дому, по пути остановившись и поглядев на небо, еще окрашенное в нежные весенние тона. Но она чувствовала там будущую жару. Будущую смерть.

За год до этого лета, когда старый «ягуар» Вика Трентона начал издавать неприятный лязгающий звук где-то над левым передним колесом, именно Джордж Мира посоветовал ему обратиться в мастерскую Джо Кэмбера на окраине Касл-Рока. «Он очень странно себя ведет в таких случаях, – говорил он Вику тогда, стоя с ним у почтового ящика. – Говорит, что ничего не выйдет, потом все делает как надо, и ты же оказываешься виноватым». Вик еще долго размышлял, правильно ли он понял почтальона, или это какая-то мэнская шутка.
Все же он позвонил Кэмберу, и однажды в июле (гораздо менее жарком, чем следующий) они все вместе – он, Донна и Тэд – отправились туда. Дважды Вику приходилось останавливаться и спрашивать дорогу, и с тех пор он звал эти места не иначе, как восточная глушь.
Пока он заезжал во двор к Кэмберам, переднее колесо лязгало еще сильнее, чем раньше. Трехлетний тогда Тэд сидел на коленях у Донны и улыбался, его всегда веселили поездки на папиной машине.
Во дворе они увидели мальчика лет восьми-девяти, бившего по мячу старой бейсбольной битой. Мяч отлетал в сторону, стукался о стену сарая, где, как решил Вик, и размещался гараж мистера Кэмбера, и возвращался обратно.
– Добрый день, – сказал мальчик. – Вы мистер Трентон?
– Точно, – ответил Вик.
– Сейчас позову папу, – сказал мальчик и исчез в сарае.
Все трое Трентонов вылезли, и Вик без особого оптимизма поднял крышку и уставился на проклятое колесо.
Быть может, ему придется еще тащить машину в Портленд. Не похоже, что ему здесь помогут.
Его раздумья прервала Донна, испуганно звавшая его. И потом:
– О Боже, Вик!
Он быстро привстал и увидел громадного пса, показавшегося из сарая. В какой-то абсурдный момент он не мог понять, собака это или пони-уродец. Потом, когда пес окончательно вышел из темноты, он разглядел печальные глаза и понял, что перед ним сенбернар.
Донна импульсивно сгребла в охапку Тэда и прижалась к машине, но Тэд бился в ее руках, пытаясь вырваться:
– Ма, дай посмотреть собачку… Ма, дай собачку! 
Донна с опаской поглядела на Вика, который в ответ пожал плечами. Тут из сарая вышел тот же мальчик и потрепал пса по голове. Пес завилял необъятных размеров хвостом, и Тэд удвоил свои усилия.
– Мэм, вы можете его отпустить, – вежливо сказал мальчик. – Куджо любит детей. Он его не укусит. – И, обращаясь к Вику: – Папа сейчас придет. Он моет руки.
– Хорошо, – сказал Вик. – Ну и пес у тебя, сынок. Ты уверен, что он не опасен?
– Конечно, – подтвердил мальчик, но Вик все равно подошел поближе к жене с сыном. Куджо смотрел на них, подняв голову, и медленно взмахивал хвостом.
– Вик… – начала было Донна.
– Все в порядке, – сказал Вик с некоторым сомнением.
Казалось, пес мог проглотить Тэда в один присест.
Тэд тоже застыл на мгновение. Они с псом глядели друг на друга.
– Собачка? – вопросительно произнес Тэд.
– Куджо, – уточнил сын Кэмбера, подходя к Тэду. – Его зовут Куджо.
– Ку-уджо, – протянул Тэд, и пес подошел ближе и начал лизать ему лицо своим громадным языком. Тэд хихикал и пытался отвернуться. Потом он повернулся к отцу с матерью, собираясь подойти, но неожиданно споткнулся и упал. В следующий момент пес кинулся к нему одним неуловимым движением, и Вик, обнимавший жену за талию, почувствовал, как у нее перехватило дыхание. Он хотел бежать на помощь… потом замер на месте.
Зубы Куджо осторожно сомкнулись на спинке рубашки Тэда. Он поднял мальчика – в тот момент Тэд походил на котенка в зубах мамы-кошки, – и поставил его на ноги.
Тэд побежал к отцу с матерью:
– Собачка! Па! Ма! Какая хорошая собачка!
Сын Кэмбера наблюдал за этим со снисходительным одобрением, засунув руки в карманы.
– Да, замечательный пес, – сказал Вик. Он успокоился, но сердце все еще билось учащенно. Ведь он едва не поверил, что сейчас сенбернар оторвет его сыну голову, как леденцовому зайцу. – Тэд, это сенбернар.
– Сен… бенар! – крикнул Тэд и побежал назад к Куджо, который теперь разлегся у входа в сарай, словно гора средних размеров. – Куджо! Ку-у-уджо! 
Донна опять забеспокоилась:
– Вик, ты думаешь…
Но Тэд уже подбежал к Куджо и обнял его. Теперь он мог заглянуть ему в глаза. Пес улыбался, его язык вывалился изо рта розовой тряпкой.
– Я думаю, все прекрасно, – сказал Вик.
Тэд сунул маленькую ручку в рот Куджо и копался там, как самый юный дантист. Это снова заставило Вика встревожиться, но скоро Тэд опять вернулся.
– У собачки зубы, – сообщил он.
– Ага, – согласился Вик. – Много зубов.
Он повернулся к мальчику, намереваясь спросить его, почему у собаки такое имя, но тут из гаража вышел сам Джо Кэмбер, вытирая руки о кусок ветоши.
Вик был приятно удивлен тем, что Кэмбер оказался мастером своего дела. Пока они ехали в машине Вика до холма и обратно, он внимательно слушал лязгающий звук.
– Передача полетела, – коротко высказался он. – Вам повезло, что машина еще на ходу.
– Можете что-нибудь сделать? – осведомился Вик.
– Ага. Прямо сейчас, если вы подождете пару часиков.
– Конечно, подождем. – Вик оглянулся и поискал глазами Тэда и пса.
Тэд завладел бейсбольным мячом сына Кэмбера и зашвырнул его как можно дальше (впрочем, не так уж далеко). Сенбернар покорно притащил мяч назад, порядком обслюнявив его по пути.
– Ваш пес здорово развеселил моего сына.
– Куджо любит детей, – сказал Кэмбер. – Хотите загнать машину в сарай, мистер Трентон?
«Доктор примет вас там», – подумал Вик, садясь за руль. Вся работа заняла полтора часа, и плата, которую запросил Кэмбер, оказалась вполне приемлемой.
Тэд бегал вокруг, бесконечно повторяя имя собаки:
– Куджо… Ку-у-уджо… эй, Куджо!
Прежде чем они уехали, сын Кэмбера (выяснилось, что его зовут Бретт) даже усадил Тэда на спину Куджо и поддерживал его, пока пес послушно ходил взад-вперед по тропинке. Когда он проходил мимо, Вик поймал его взгляд… и ему показалось, что Куджо улыбается.

Всего за три дня до разговора на повышенных тонах между Джорджем Мирой и старой Эвви Чалмерс маленькая девочка, ровесница Тэда Трентона, встала из-за обеденного стола в Айова-Сити, штат Айова, и сказала:
– Ма, что-то мне нехорошо. Я, наверное, заболела.
Мать поглядела на нее без особого удивления. За два дня до того старший брат Марси пришел из школы с расстройством желудка. У него уже все прошло, но семья провела не самые приятные двое суток, наблюдая, как из Брока извергается все съеденное.
– Ты уверена, детка? – спросила мать.
– Ох, – простонала внезапно Марси и кинулась к двери, прижав обе руки к животу. Мать устремилась за ней, увидела, как она тянет на себя дверь ванной, и подумала: «Ну вот, опять все сначала».
Когда она услышала из ванной характерные звуки, в уме у нее уже прокручивался план действий: в постель, жидкая пища, горшок, книжки. Попросить Брока перенести к ней в комнату телевизор, когда…
Она заглянула в ванную, и эти мысли мгновенно исчезли.
Унитаз, куда стошнило ее четырехлетнюю дочь, был полон крови; кровь забрызгала эмалированные стенки и кафель вокруг.
– О, мама, мне плохо…
Дочь повернулась, ее дочь повернулась, и вокруг рта у нее была кровь, и на подбородке, и на голубом воротничке блузки, кровь, о Господи Иисусе, Иосиф и Мария, как много крови… 
– Ма…
Тут ее дочь опять стошнило вязкой кровавой массой, и тогда мать схватила Марси в охапку и вместе с ней бросилась к телефону вызывать «скорую помощь».

Куджо знал, что он чересчур стар, чтобы гоняться за кроликами.
Вообще-то он совсем не был стар,  даже для собаки. Но в свои пять лет уже давно не был щенком, который может без устали гоняться по лесам и полям даже за мотыльком. В пять лет он достиг, как сказали бы о женщине, среднего возраста.
Но шестнадцатого июня солнце припекало, хотя и роса еще не высохла. Жара, которую предсказывала тетя Эвви, уже наступила, и к двум часам Куджо будет лежать в тени во дворе (или в сарае, если Хозяин позовет его туда, когда напьется, а в последнее время это случалось все чаще), спасаясь от зноя. Но это будет позже.
А сейчас он увидел кролика, большого, толстого, с бурой шерстью, который даже не подозревал о его присутствии. Ветер дул в другую сторону.
Куджо стал подкрадываться к кролику скорее из спортивного интереса, чем для того, чтобы утолить голод. Кролик безмятежно угощался клевером, уже подсохшим на солнце за последний месяц. Если бы он заметил Куджо раньше, то успел бы убежать. Но это случилось, только когда между ними было не больше пятнадцати ярдов. Какой-то момент кролик не двигался, превратившись в скульптуру кролика с комично вытаращенными бусинками глаз. Потом он пустился наутек.
Свирепо рыча, Куджо бросился за ним. Кролик был маленьким, а Куджо большим, но пес не отставал. Кролик начал петлять. Куджо изо всех сил догонял, оставляя в рыхлой почве следы когтей и распугивая птиц своим лаем.
Он уже почти настиг кролика, когда тот неожиданно юркнул в какую-то дыру на склоне небольшого холма. Дыра была полускрыта высокой травой, но Куджо не стал колебаться. Он протиснул свое громоздкое тело в узкий лаз, где и застрял, как пробка в бутылке.
Джо Кэмбер владел фермой «Семь дубов» в конце дороги номер три уже семнадцать лет, но он понятия не имел об этой норе. Он мог, конечно, наткнуться на нее, если бы возделывал землю, но он этого не делал. В красном сарае Джо не хранил никаких сельскохозяйственных орудий, там были его гараж и автомастерская. Его сын Бретт часто обходил поля и леса возле дома, но и он ни разу не обратил внимания на эту нору, хотя несколько раз едва не провалился в нее. В ясную погоду нору скрывала тень, а в дождливые дни ее заслоняла поднявшаяся трава.
Джон Музам, предыдущий владелец фермы, знал о норе, но не сказал о ней Джо Кэмберу, когда тот покупал ферму в шестьдесят третьем году. Он мог упомянуть об этом, когда навещал Джо и его жену, Черити, в семидесятом, после рождения их сына, но вскоре рак свел его в могилу.
А хорошо, что Бретт ничего о ней не знал. Нет ничего увлекательнее для мальчишки, чем дыра в земле, тем более если она ведет в настоящую, пусть и маленькую, известняковую пещеру. Глубина ее доходила до двадцати футов, и маленький мальчик вполне мог залезть внутрь и потом не выбраться. Так уже случалось с некоторыми мелкими животными. Пол пещеры был усеян костями: ондатра, скунс, пара бурундуков, суслик и кот по кличке Чистюля. Кэмберы потеряли его пару лет назад и решили, что его сбила машина или он просто убежал. Но он лежал здесь, рядом с костями полевой мыши, которую преследовал.
Кролик Куджо соскользнул вниз и теперь возился там, мелькая в темноте. Лай Куджо заполнил пещеру, и отразившее его эхо создавало впечатление, что у входа собралась целая стая собак.
Пещера привлекала и летучих мышей – ее известняковые своды были идеальным местом для их дневного сна. Именно в том году среди бурых летучих мышей, которые и обитали в пещере, наблюдалась вспышка бешенства; и поэтому Бретту Кэмберу повезло вдвойне.
Куджо протиснулся в пещеру по плечи. Он отчаянно работал лапами, но без всякого толку. Он мог вылезти и отправиться восвояси, но охотничий азарт еще не прошел. Его глаза, не особенно зоркие, ничего не видели в темноте, но он чуял запахи сырости, помета летучих мышей… и, главное, запах кролика. Горячего и вкусного. Кушать подано.
Его лай вспугнул мышей. Кто-то вторгся в их обиталище, и они всей массой, попискивая, устремились к выходу. Но внезапно их локаторы подали сигнал: выход закрыт. Его заслоняло тело пришельца.
Они кружили в темноте, взмахивая перепончатыми крыльями. Кролик внизу застыл в надежде на лучшее. Куджо понял, что некоторые из мышей пролетели совсем рядом, и испугался. Ему не нравились их запах и издаваемые ими звуки; еще больше не нравилось исходящее от них странное тепло. Он гавкнул и огрызнулся; челюсти сомкнулись на одном из бурых крыльев. Хрустнули кости, тонкие, как младенческие пальцы. Мышь метнулась и укусила его, оставив на чувствительном носу собаки длинную извилистую царапину, похожую на знак вопроса. Трепещущее тельце умирающей мыши упало на камни, но дело было сделано; укус бешеного животного особенно опасен в области головы, поскольку бешенство – это болезнь центральной нервной системы. Собаки, более уязвимые, чем их двуногие хозяева, не гарантированы от заражения даже вакциной. А Куджо никогда в жизни не делали прививок.
Не зная этого, но ощутив, что он укусил что-то противное и явно нездоровое, Куджо решил: игра не стоит свеч. Мощным рывком он выбрался из пещеры и отряхнулся, разбрасывая вокруг камешки и известняковую пыль. Из раны на носу сочилась кровь. Он сел, поднял голову и горестно завыл.
Летучие мыши коричневым облачком вылетели из своего убежища, метнулись под лучами июньского солнца и поспешили назад. Они были безмозглыми тварями и через несколько минут забыли о лающем пришельце и опять уснули, завернувшись в свои перепончатые крылья, как старухи в шали.
Куджо побрел прочь. Он опять отряхнулся и беспомощно потрогал лапой нос. Кровь уже запеклась, но нос все болел. Самосознание у собак далеко превосходит их умственные способности, и Куджо не хотелось идти домой. Если он сейчас придет туда, кто-нибудь из троицы – Хозяин, Хозяйка или Мальчик – обязательно заметит, что с ним что-то не в порядке. Может быть, они даже назовут его ПЛОХОЙ СОБАКОЙ. А в этот момент он и сам чувствовал, что он ПЛОХАЯ СОБАКА.
Поэтому вместо того, чтобы идти домой, Куджо направился к ручью, отделявшему владения Кэмберов от участка Гэри Педье, их ближайшего соседа. Он вошел прямо в воду и напился, пытаясь избавиться от этого тошнотворного вкуса и смыть с носа грязь и зеленую известняковую пыль, пытаясь прогнать чувство ПЛОХОЙ СОБАКИ.
Мало-помалу ему становилось лучше. Он вылез из воды и отряхнулся, окружив себя мгновенной радугой из водяных брызг.
Чувство ПЛОХОЙ СОБАКИ ушло, но боль в носу осталась. Он пошел к дому поглядеть, не вернулся ли Мальчик. Каждое утро он провожал большой желтый автобус, увозивший Мальчика куда-то, но в последнюю неделю этот автобус, всегда набитый галдящими ребятишками, что-то не появлялся. Мальчик сидел дома, а иногда мастерил что-нибудь в сарае вместе с Хозяином. Может быть, сегодня автобус приезжал снова. А может, и нет. Он уже забыл о норе и о противном вкусе во рту и помнил только о боли в носу.
Куджо прокладывал себе путь сквозь заросли травы, провожая взглядом попадающихся на пути птиц, но не пытаясь гнаться за ними. Его охота на сегодня закончилась – он это чувствовал. Он был сенбернаром пяти лет, весил двести фунтов и в этот день, 16 июня 1980 года, заразился бешенством.

Семь дней спустя, за тридцать миль от фермы «Семь дубов» в Касл-Роке, в портлендском ресторанчике под названием «Желтая субмарина», встретились двое мужчин. Заведение предлагало большой выбор сандвичей, несколько видов пиццы и пепперони. Над стойкой висело объявление, что с того, кто сможет съесть два «подводных кошмара», плата не взимается; ниже какой-то остряк дописал: «Если вас стошнит, вы платите».
Обычно Вик Трентон не отказывался перехватить здесь парочку сандвичей, но сегодня его мучила такая изжога, что он не рискнул заказать что-либо.
– Похоже, мы увязли в дерьме, – сказал Вик своему собеседнику, который без энтузиазма ковырял вилкой датскую ветчину. Это был Роджер Брикстон, и если уж он ел без энтузиазма, то кто угодно мог понять, что стряслось что-то чрезвычайное. Роджер весил двести семьдесят фунтов, и, когда он садился, казалось, что у него совсем нет коленей. Донна как-то во время их дурашливой постельной возни призналась мужу, что думала, что Роджеру отстрелили колени во Вьетнаме.
– В глубоком дерьме, – подтвердил Роджер. – В таком, что ты даже представить не можешь, старик.
– И ты правда думаешь, что эта поездка что-нибудь решит?
– Может, и нет, – сказал Роджер, – но если мы ее не предпримем, то все пропало. А так, может, и удастся что-нибудь спасти. Нужно подумать. – И он вгрызся в свой сандвич.
– Перерыв в десять дней может нам повредить.
– Хуже, чем есть, уже не будет.
– Ну конечно. Только не забывай про Кеннебанк-бич.
– Лиза там управится.
– Лиза вряд ли управится даже со своей застежкой от лифчика. Но если и так, нужно срочно запускать новую рекламу «Твоя любимая черника». И еще: ты ведь должен встретиться с этим придурком из Мэнского агентства недвижимости.
– Нет уж, встречайся сам.
– Ладно, встречусь, – сказал сердито Вик. – Я уже у себя в шкафу его воображаю.
– Пускай. Это все ерунда по сравнению с Шарпом. Как ты не понимаешь? Шарп с сыном хотят нас видеть.
От одной мысли о пяти днях в Бостоне и пяти в Нью-Йорке Вика бросало в холодный пот. Когда-то они с Роджером шесть лет проработали в агентстве Эллисона в Нью-Йорке, но теперь Вик жил в Касл-Роке, а Роджер с Элсией – в соседнем Бриджтоне, в пятнадцати милях.
Если бы это зависело от Вика, он бы никогда и не вспомнил о прежней жизни. Никогда раньше он не жил так полнокровно, как здесь, в Мэне. Теперь у него появилось мрачное чувство, что все эти годы Нью-Йорк только и ждал, чтобы, выбрав подходящий момент, опять заграбастать его в свои объятия. Его самолет мог потерять управление и исчезнуть в огненной вспышке. Или такси, в котором он поедет, врежется в опору моста, складываясь в желтую, сочащуюся кровью гармошку. Или случайный грабитель сдуру надавит на спуск вместо того, чтобы просто припугнуть. Что угодно. Если он вернется, этот город убьет его.
– Родж, – спросил он, откладывая почти нетронутый сандвич, – ты думаешь, мир перестанет вертеться, если мы потеряем заказы Шарпа?
– Мир-то не перестанет, – буркнул Роджер, наливая себе пива, – но я? Мне еще семнадцать лет из двадцати выплачивать рассрочку, и мои двойняшки уже видят себя в Бриджтонском училище. И у тебя своя рассрочка, свой ребенок да еще старый «ягуар», на котором ты когда-нибудь свернешь себе шею.
– Да, но производство…
– Подавится твое производство! – рявкнул Роджер, стукнув стаканом о стол.
Компания из четырех человек, сидевшая за соседним столом, даже зааплодировала.
Роджер с признательностью помахал им и опять повернулся к Вику:
– Ты отлично понимаешь, что, потеряв заказы Шарпа, мы пойдем ко дну и не булькнем. С другой стороны, если в следующие два года нам что-нибудь достанется, то мы сможем вписаться в бюджет туристского ведомства или еще куда-нибудь. Это лакомый кусок. Можно, конечно, распрощаться с Шарпом и его вонючими кашами, но это будет значить, что глупые поросята сами выбежали из прочного дома прямо в пасть злому серому волку.
Вик молчал и думал, глядя на свой недоеденный сандвич. Все это было невесело, но он не боялся невеселых мыслей. Больше всего его донимала полная абсурдность ситуации. Это было как гром с ясного неба. Он, Роджер и «Эд Уоркс» ничего не сделали, чтобы это случилось, и Роджера это тоже угнетало; он мог прочитать это на его круглом лице, которое не выглядело таким бледно-серьезным с тех пор, как они с Элсией потеряли своего малыша Тимоти, когда тому было девять дней. Через три недели после этого Роджер наконец сорвался и зарыдал, закрыв руками свое толстое лицо, так безутешно, что у Вика сдавило сердце. Но тихая паника, поселившаяся в его глазах теперь, была не лучше.
Гром с ясного неба то и дело гремит в рекламном бизнесе. Большой корабль, вроде агентства Эллисона, ворочавшего миллионами, мог его выдержать. Маленький, каким было «Эд Уоркс», – не мог. На одной чаше их весов лежало много мелких яиц, а на другой – одно большое, заказы Шарпа; и теперь осталось только ждать, рассыплются ли прочие яйца, если убрать это большое. Их вины здесь не было, но это уже никого не интересовало.
Вик с Роджером сработались еще в агентстве Эллисона, шесть лет назад. Вик, высокий, худой и довольно тихий, дополнял своим «инь» шумное и жизнерадостное «ян» Роджера Брикстона. Они сошлись и в личном плане, и в профессиональном. Первое совместное дело было небольшим – журнальная реклама кампании помощи больным церебральным параличом.
На скромном черно-белом плакате маленький мальчик на костылях стоял у бейсбольного поля не то чтобы с печальным, но с каким-то безучастным лицом. Почти довольным. Подпись гласила: «Билли Беллами никогда не возьмет в руки биту». Ниже: «У Билли церебральный паралич». И еще ниже: «Поможете ему?»
Они получили ощутимый гонорар. Жены Вика и Роджера были довольны. Еще полдюжины успешных проектов – и они разработали далеко идущий план, причем Вик в этом тандеме был автором концепций, а Роджер взял на себя роль исполнителя.
Для корпорации «Сони» они соорудили плакат с мужчиной в деловом костюме, сидящим, скрестив ноги, прямо посередине дороги, с блаженной улыбкой и большим приемником «Сони» на коленях. Внизу подпись: «“Полис”, „Роллинг стоунз“, Вивальди, Майк Уоллес, трио „Кингсмэн“, Пэтти Смит, Джерри Фолуэлл. Добро пожаловать!»
Реклама для фирмы «Войт», производящей снаряжение для плавания, изображала человека, представляющего собой полную противоположность «пляжным мальчикам» из Майами. Это был горделиво стоящий на фоне тропического рая пятидесятилетний субъект с татуировкой, солидным брюшком, внушительными мышцами и шрамом на боку. Он держал ласты фирмы «Войт». Внизу можно было прочитать: «Мне еще дорога жизнь, и я не ношу что попало». Внизу было еще много всякого, и Вик с Роджером предлагали написать: «Я не сую куда попало», но им не позволили. Жаль. Вик был уверен, что с таким текстом продажа ластов здорово оживится.
А потом был Шарп.
Когда старый Шарп явился в агентство Эллисона в Нью-Йорке, его кливлендская компания занимала двенадцатое место в пищевой промышленности страны и была крупнее, чем «Набиско» до войны. Старик любил это подчеркивать, на что его сын всегда возражал, что война закончилась тридцать лет назад.
Вик Трентон и Роджер Брикстон получили заказ на базе полугодового договора. Через полгода их работы компания с двенадцатого места передвинулась на десятое. Еще через год, когда Вик с Роджером переехали в Мэн и открыли собственное дело, она была уже на седьмом.
Их реклама отличалась изобретательностью. Для печенья фирмы «Шарп» Вик с Роджером изобрели Вольного Стрелка печеньями, ковбоя-заику, шестизарядный револьвер которого был вместо пуль заряжен печеньями – для каждого особыми: то шоколадными, то овсяными, то имбирными. Каждая реклама заканчивалась тем, что ковбой, стоя над грудой настрелянного им печенья, объявлял миллионам телезрителей: «Хм, бандиты сбежали. Зато осталось печенье. Лучшее печенье в Америке! И на Западе, конечно». После этого он откусывал печенье, и на лице его появлялось выражение, чрезвычайно напоминающее первый оргазм подростка. Конец.
Для тортов – шестнадцать разновидностей всех видов и размеров – Вик изобрел то, что на их жаргоне именовалось «Джордж и Грэйси». Сюжет изображал Джорджа и Грэйси за уставленным всеми возможными яствами обеденным столом посреди громадной, скупо освещенной залы. Джордж, повязанный салфеткой, с вожделением смотрел, как Грэйси извлекает из холодильника очередное изделие Шарпа. Они улыбались друг другу с полным взаимопониманием, как две половинки одного общества. Вслед за затемнением на экране появлялись слова: «Порой все, что нам нужно, – это торт фирмы „Шарп“». И больше ни слова. Этот клип даже получил премию.
И еще они придумали Профессора Вкусных Каш, известного как «лучшая рекламная работа в области детского питания». Вик и Роджер не без самодовольства соглашались с этим… но именно Профессор Вкусных Каш теперь подвел их под монастырь.
Профессор, которого играл довольно импозантный актер среднего возраста, был настоящей находкой на фоне слюнявой рекламы жвачки, игрушек, кукол… и каш-конкурентов.
Сюжет начинался в школьном классе, который зрители утренних субботних программ привыкли отождествлять с популярными сериалами из школьной жизни. Профессор Вкусных Каш был одет в костюм, вязаный жилет и рубашку с открытым воротом. В речах и манерах он был крайне авторитарен; Вик с Роджером опросили сорок учителей и с полдюжины детских психиатров и пришли к выводу, что большинство детей лучше воспринимает именно такой стиль – нечто вроде строгого, но справедливого родителя, которого они так редко видели у себя дома.
Профессор сидел за учительским столом в нарочито небрежной позе – юный зритель мог заподозрить в нем родственную душу, – но голос его был весом и серьезен. Он не приказывал. Он не упрашивал. Он не расхваливал свой товар. Он просто разговаривал с миллионами маленьких зрителей, как с реальными собеседниками.
– Доброе утро, дети, – говорил Профессор. – Я хочу рассказать вам про каши. Я знаю о кашах все, потому что я – Профессор Вкусных Каш компании «Шарп». И я скажу вам, что каши компании «Шарп» – самые вкусные каши в Америке. И самые полезные. – Тут он делал паузу и широко, по-товарищески улыбался. – Вы уж мне поверьте, я это знаю. И ваша мама это знает, спросите у нее. Я хочу, чтобы и вы это знали.
В это время к Профессору подходил молодой человек и вручал ему чашку с какой-нибудь из рекламируемых каш. Профессор отправлял ложку в рот и после говорил, глядя прямо в глаза каждому зрителю:
– Ну что ж, все в порядке.
Старик Шарп возражал против последней реплики – его возмущала сама мысль о том, что с его продукцией что-то может быть не в порядке.  Вик с Роджером убедили его не рациональными доводами, ведь реклама – это совсем не рациональное занятие. Часто вы делаете то, что считаете нужным, но хоть убей не можете объяснить, зачем вы это сделали. И Вик, и Роджер знали, что последняя реплика таит в себе огромную силу убеждения. Фраза, произносимая Профессором, вносила комфорт и ощущение полной безопасности в этот тревожный мир, где родители разводятся, старшие ребята могут без всякого повода надавать вам по шее, ваша бейсбольная команда то и дело проигрывает, а хорошие парни далеко не всегда побеждают, как это показывают в кино. Так вот, знайте: в этом мире, где так много непорядка, всегда будут каши компании «Шарп», и они всегда будут самыми вкусными. «Ну что ж, все в порядке».
С некоторой помощью сына Шарпа (впоследствии Роджер заподозрил, что тот хотел присвоить авторство идеи) Профессор Вкусных Каш получил одобрение и появился в субботнем эфире, не миновав и таких популярных еженедельных программ, как «Звездные рыцари», «Штаты глазами Арчи» и «Остров Джиллигэна». Вскоре Профессор стал национальным героем, а его коронная фраза «Ну что ж, все в порядке» вошла в обиход, как и общеизвестные выражения «Будь спок» и «Не бери в голову».
Когда Вик с Роджером решили пойти своим путем, они не стали разрывать отношения ни с кем из прежних заказчиков. Первые шесть месяцев в Портленде оказались довольно-таки беспокойным временем. Тэду только что исполнился год, и Донна с неохотой уезжала из Нью-Йорка, что стало причиной не одного скандала. У Роджера обострилась старая язва, нажитая им в рекламных боях на арене Большого Яблока, – когда они с Элсией потеряли сына, язва накинулась на него с удвоенной свирепостью. Элсия, правда, держалась молодцом, хотя были и другие проблемы. Их семьи бывали в Мэне раньше, и вместе, и порознь, но они раньше не могли даже представить, как много дверей здесь оказывается закрытыми перед теми, кто, как говорят в Мэне, приехал «из-за границ штата».
Они бы и не переехали, если бы компания «Шарп» оставила их без поддержки. Переговоры в штаб-квартире компании в Кливленде выявили расхождение позиций: старик не хотел расставаться с Виком и Роджером, а сын (которому было уже за сорок) настаивал, что было бы безумием заказывать рекламу двум парням, забравшимся в глушь, за шестьсот миль от Нью-Йорка. Но тот факт, что «Эд Уоркс» сохранила связь с нью-йоркским рынком рекламы, убедил сына, как и большинство их прежних заказчиков. К тому же старик, предвкушая будущую прибыль, был весьма либерален:
– Что ж, если эти молодые люди собираются перебраться подальше от этого безбожного города, они, по-моему, поступают весьма здраво.
Вот и все. Веского слова старика оказалось достаточно. И еще два с половиной года Вольный Стрелок продолжал стрелять печеньем, Джордж и Грэйси – улыбаться друг другу над очередным изделием Шарпа, а Профессор Вкусных Каш – оповещать детей, что все в порядке. Сюжеты снимались в маленькой независимой студии в Бостоне, и три-четыре раза в год то Роджер, то Вик летали в Кливленд на переговоры с Кэрролом Шарпом и его сыном, который уже порядком поседел. Прочая их деловая активность в основном ограничивалась сношениями с почтой и телефонной компанией. В целом такая жизнь их устраивала.
И тут появилась «Красная клубника».
Вик и Роджер, конечно, слышали о ней и раньше, хотя ее выбросили на рынок всего два месяца назад, в апреле восьмидесятого. Большинство каш Шарпа были несладкими. Особенно удачной вышла «Смесь всех круп» – вклад компании в производство крупяных изделий. Однако «Красная клубника» призвана была обеспечить продвижение в новую область, переходную от каш к сладким блюдам.
В конце лета «Клубника» успешно прошла испытания в Бойсе, штат Айдахо, Скрэнтоне, штат Пенсильвания, и на новой родине Роджера – в Бриджтоне. Роджер с содроганием известил Вика, что не позволил двойняшкам отведать этой штуки. «Там больше сахара, чем каши, и все это ужасно напоминает горящий сарай».
Вик тогда кивнул и заметил без всякого намека: «Когда я в первый раз заглянул в пакет, мне показалось, что он полон крови».

* * *

– Ну? – настойчиво спросил Роджер. Он слопал уже половину сандвича, пока Вик опять прокручивал в уме случившееся. Он все больше и больше склонялся к мысли, что старый Шарп и его сын в Кливленде ждут их появления.
– Думаю, стоит попробовать.
Роджер хлопнул его по плечу:
– Молодец. Теперь ешь.
Но Вик есть не хотел.
Их, как и всех сотрудников компании, пригласили в Кливленд на совещание, которое должно было состояться через три недели после Четвертого июля. Но, помимо этого, в «Эд Уоркс» пришло специальное письмо, составленное в довольно туманных выражениях, из которого Вик понял: сын Шарпа собирается использовать «Клубнику», чтобы окончательно избавиться от их услуг.
Три недели спустя после того, как Профессор на всю страну с энтузиазмом («Ну что ж, все в порядке») расхвалил «Красную клубнику», в больницу поступил первый ребенок. Маленькая девочка, почувствовавшая недомогание, исторгла из себя то, что ее перепуганной матери сперва показалось громадным количеством крови.
Ну что ж, все в порядке.
Это случилось в Айова-Сити, штат Айова. На другой день было отмечено еще семь случаев. На следующий день – двадцать четыре. Каждый раз родители отправляли детей в больницу, заподозрив у них внутреннее кровотечение. Количество заболевших росло как снежный ком – сперва сотни, потом тысячи.
Ни в одном из этих случаев рвота или диарея не вызывались непосредственно «Клубникой», но именно ее обвинили во всем.
А причина была в пищевом красителе, придающем каше красный цвет. Он тоже был безвреден сам по себе, но почему-то человеческий организм не мог его переварить. Один доктор сказал Вику, что если бы какой-нибудь ребенок умер сразу после порции «Клубники», то вскрытие обнаружило бы, что его пищевод красный, как стоп-сигнал. Конечно, это тоже ничего не значило, но у страха глаза велики.
Роджер собирался развить бешеную активность. Он хотел встретиться с теми, кто выпускал ролик, и с самим Профессором Вкусных Каш, который так вошел в роль, что тоже очень тяжело переживал случившееся. Потом – в Нью-Йорк для встречи с деятелями рынка. Все эти две недели в Бостоне и Нью-Йорке им предстояло работать не покладая рук, чтобы умаслить старого Шарпа и его сына. После этого они явятся в Кливленд не с повинной головой, а с планом сражения, призванного дать отпор конкурентам, осмелевшим после «Клубники».
Так было в теории. На практике Вик понимал, что шансы их на успех немногим отличаются от нуля.
У Вика были и другие проблемы. В последние восемь месяцев он замечал, что они с женой медленно, но неуклонно отдаляются друг от друга. Он все еще любил ее, а Тэда просто боготворил, но все происходило как-то само по себе, и он осознавал, что дальше будет еще хуже. Поэтому ему не очень хотелось надолго покидать дом. Он то и дело замечал у жены какой-то странный, ускользающий взгляд. И этот вопрос. Он задавал его себе снова и снова, когда не мог уснуть, а таких ночей становилось все больше. Есть ли у нее любовник? Они не часто спали вместе в последнее время, а он знал, как она это любит. Делала ли она это с другим мужчиной? Он надеялся, что нет, но разве он мог быть уверенным? Сознавайтесь, миссис Трентон, или будете отвечать за последствия.
Он ни в чем не был уверен. Но боялся, что уверенность в чем бы то ни было может разрушить их брак. Он доверял ей и простил бы многое. Но не это. Он не хочет носить рога – дети на улице станут смеяться. И еще…
– Что? – спросил он, оторвавшись от этих мыслей. – Извини, я прослушал.
– Я сказал: «Эта чертова красная каша». Именно так, слово в слово.
– Да-да. Давай выпьем за это.
Роджер поднял стакан с пивом.
– Выпьем, – сказал он.

Гэри Педье сидел возле своего дома у подножия холма «Семи дубов» на дороге номер три через неделю после того, как Вик с Роджером закончили свой невеселый ленч в «Желтой субмарине», выпив коктейль, состоящий из четверти холодного апельсинового сока и трех четвертей поповской водки. Он восседал в тени трухлявого вяза на еле живом складном стульчике и пил водку «Попов» – она была самой дешевой.
Гэри приобрел запас водки в Нью-Хэмпшире, где спиртное было дешевле, во время своего последнего алкогольного рейда. «Попов» и в Мэне стоил недорого, но Гэри всегда ездил в Нью-Хэмпшир – штат, строивший свое благополучие на дешевой выпивке, дешевых сигаретах и туристских аттракционах типа домика Санта-Клауса и «Шести стволов». Нью-Хэмпшир – чудное местечко. Его стол возвышался посреди изрытого, запущенного газона. Не менее запущенным выглядел и дом за его спиной: серый, облупившийся, с дырявой крышей, ставни висели. Труба торчала на фоне неба, как пытающийся подняться пьяница. Один из ставней, оторванный свирепым зимним ветром, все еще свисал с ветвей гибнущего вяза. «Да, – говаривал Гари, – это не Тадж-Махал, но кому какое дело?»
Гэри этим июньским жарким днем был пьян в стельку. Такое состояние являлось для него привычным. Он знать не знал ни Роджера Брикстона, ни Вика Трентона, ни его жены, он знал только Кэмберов и их пса Куджо, которые жили дальше по дороге номер три. Они с Джо Кэмбером немало выпили вместе, и в один из моментов озарения Гэри вдруг понял, что Джо уже далеко зашел по пути превращения в алкоголика. Сам Гэри двигался по этому пути семимильными шагами.
– Еще немного, и мне на все будет начхать! – сообщил Гэри птицам и ставню, застрявшему в ветвях вяза, и поднял стакан. На его лице отплясывали причудливые тени. За домом кустарник уже поглотил остатки изуродованных автомобилей. Западная сторона дома поросла сплошным узором плюща. Одно из окон было открыто и блестело на солнце, как грязный бриллиант. Два года назад пьяный Гэри зачем-то швырнул в него тумбочкой. Потом он застеклил окно снова – зимой было холодно, но тумбочка так и осталась лежать там, где упала. Один из ящиков торчал из нее, как насмешливо высунутый язык.
В тысяча девятсот сорок четвертом году, когда Гэри Педье было двадцать, он в одиночку захватил немецкую огневую точку во Франции, а потом с шестью пулевыми ранениями десять миль топал в рядах своего взвода, прежде чем лишился сознания. За этот подвиг он был представлен к высшей награде – кресту «За боевые заслуги». В шестьдесят восьмом он рассказал Бадди Торджесону, что выкинул медаль в мусорку. Бадди был шокирован, особенно когда Гэри пояснил, что сперва он пытался утопить ее в унитазе, но она не пролезала в дыру.
Но местные хиппи восприняли этот его поступок с восхищением. Летом шестьдесят восьмого многие из них проводили каникулы в Озерном краю перед возвращением в колледжи, где им предстояло вновь изощряться в акциях протеста.
Когда Гэри поведал о своем поступке Бадди Торджесону, работавшему на станции «Эссо» в Касл-Фолле, сообщение об этом перекочевало на страницы местной газеты. Репортеры превратили очередное проявление пьяного бреда Гэри в антивоенный акт, и все хиппи тут же устремились к Гэри, чтобы выразить ему свой восторг.
Гэри показывал им всем только один предмет – свой «винчестер». Он велел им убираться с его территории, обзывал шайкой волосатых говнюков и грозил размазать их кишки от Касл-Рока до самого Фрайбурга. В конце концов они оставили свои попытки, и история постепенно забылась.
Одна из немецких пуль угодила Гэри в правое яйцо; медики соскребли его остатки с подштанников героя. Он не раз говорил Джо Кэмберу, что ему на это начхать. Его выписали в феврале сорок пятого года из госпиталя в Париже с восьмидесятипроцентной пенсией по инвалидности и с золотой побрякушкой на шее. Благодарный город чествовал его Четвертого июля того же года, когда ему был уже двадцать один год, он получил право избирать и быть избранным, и его волосы поседели у корней. Растроганные отцы города освободили его от налога на жилье, и это было хорошо, иначе он потерял бы его уже лет двадцать назад. Морфий, к которому он сперва пристрастился, сменился затем более дешевым спиртным, и никто не мешал ему убивать себя медленно и со всей возможной приятностью.
Теперь, в восьмидесятом, ему было пятьдесят шесть. Он совсем поседел и выносил общество только трех живых существ: Джо Кэмбера, его сына Бретта и их громадного сенбернара Куджо.
Он уселся поудобнее, едва не опрокинув стол, и отхлебнул еще глоток из стакана, позаимствованного в «Макдоналдсе». На стакане была изображена какая-то зверушка ядовито-красного цвета по имени Улыбка. Гэри часто заходил в «Макдоналдс» за дешевыми гамбургерами, а на картинки ему было начхать, будь то Улыбка или чертов Рональд Макдоналд.
Слева от него из травы показалось что-то большое, и в следующее мгновение оттуда вышел Куджо. Увидев Гэри, он приветливо гавкнул и застыл, виляя хвостом.
– Куджо, старый сукин сын, – сказал Гэри. Он отставил стакан и стал рыться в карманах в поисках собачьих бисквитов, которые он всегда держал для Куджо – чертовски хорошего пса.
Он нашел пару в кармане рубашки:
– Сидеть! А ну, сиди!
Как бы он ни был пьян, вид двухсотфунтового пса, послушно садящегося по его команде, не переставал его забавлять.
Куджо сел, и Гэри заметил уродливый порез на собачьем носу. Он швырнул Куджо бисквиты, сделанные в форме костей, и Куджо схватил их на лету. Один упал.
– Хороший пес, – сказал Гэри, протягивая руку, чтобы потрепать Куджо по голове. – Хор…
Куджо заворчал. Это был тихий, почти рефлективный звук. Он смотрел на Гэри, и в его глазах было что-то далекое и холодное, заставившее Гэри вздрогнуть. Он быстро отдернул руку. С таким псом лучше не шутить. Если вы не хотите остаток жизни проходить с пришитой задницей.
– Что с тобой, парень? – спросил Гэри. Он никогда не слышал, чтобы Куджо на кого-нибудь ворчал. По правде говоря, он просто не верил, что старина Куджо способен на это.
Куджо чуть вильнул хвостом и подошел к Гэри, словно устыдившись своего минутного срыва.
– Вот так-то лучше, – проговорил Гэри, ероша шерсть пса. Стояла чертовская жара, и Джордж Мира говорил, что, по словам старой Эвви Чалмерс, будет еще жарче. Он думал, что все дело в этом. Собаки еще хуже переносят жару, чем люди. Но все равно странно, что Куджо ворчал на него.
– Давай ешь бисквит, – сказал Гэри.
Куджо подошел к упавшему бисквиту, взял его зубами – при этом изо рта выбежала струйка слюны – и уронил. Он вопросительно поглядел на Гэри.
– Ты не хочешь бисквит? – не веря своим глазам, спросил Гэри. – С каких это пор?
Куджо поднял бисквит и съел.
– Так-то лучше, – повторил Гэри. – Эта жара тебя не убьет. Да и меня тоже, но моему геморрою от этого не поздоровится. Ты об этом знаешь? – Он согнал надоедливого москита.
Куджо улегся рядом со столом, и Гэри опять взялся за свой стакан. Пора было пойти его освежить, как говорят эти суки в кабаках.
– Освежите мою задницу, – сказал Гэри, махнув стаканом куда-то в сторону крыши и залив руку смесью водки и апельсинового сока. – Куджо, видишь эту трубу? Вот-вот рухнет к чертовой матери. Скоро здесь все развалится, и я останусь в чистом поле с голой задницей. Ты это знаешь?
Куджо опять махнул хвостом. Он не понимал, что говорит Человек, но голос был знакомым и успокаивал. Он слушал также разговоры по десять раз в неделю с… Да всегда, сколько он себя помнил. Куджо нравился этот Человек, у которого всегда были вкусные бисквиты. Сейчас Куджо не хотел есть, но, если Человек велит, он будет есть. А потом ляжет здесь и будет слушать его успокаивающий разговор. Но все равно Куджо чувствовал себя плохо. Он ворчал на Человека не из-за жары, а из-за того, что ему было плохо. В какой-то момент ему хотелось даже укусить Человека.
– Поцарапал нос, да? – спросил Гэри. – Кто это тебя? Ондатра? Кролик?
Куджо махнул хвостом. В кустах выводили трели цикады. За домом, в разросшейся жимолости, деловито гудели пчелы. Вроде бы все было, как всегда, но что-то изменилось. Куджо знал это.
– Лучше бы это стряслось с этим олухом из Джорджии или с мистером Рей-Ганом. Пусть хоть все зубы себе повышибут, – проворчал Гэри, вставая. Стул упал и наконец сломался. Если вы предположите, что Гэри Педье на это было начхать, вы не ошибетесь. – Извини, парень.
Он удалился в дом и налил себе еще стакан. На кухне царил хаос пакетов с мусором, пустых жестянок и бутылок от спиртных напитков.
Когда Гэри вернулся с новым стаканом, Куджо уже исчез.

В последний день июня Донна Трентон вернулась из Касл-Рока, где она оставила Тэда в садике и заехала в несколько магазинов. Она устала и запарилась, и вид помятого «форда» Стива Кемпа, расписанного по бокам яркими картинками, внезапно привел ее в ярость.
Эта ярость созревала весь день. Вик за завтраком сказал ей о намечающейся поездке, а когда она начала протестовать – ей совсем не хотелось оставаться здесь с Тэдом на две недели, а то и больше, – он изложил ей причины. Все это напугало ее, а она терпеть не могла пугаться. До этого момента вся история с «Красной клубникой» казалась ей ерундой, не заслуживающей особого внимания.
Потом Тэд завел речь о садике, где его в прошлую пятницу толкнул большой мальчик, некий Стэнли Добсон. Тэд боялся, что этот Стэнли Добсон сегодня опять будет толкаться. Он плакал и цеплялся за нее, когда она высаживала его из машины, и ей пришлось отрывать его пальцы от блузки по одному, чувствуя себя при этом нацисткой: «Ты пойдешь в садик или нет?» – «Йа, майн мама!»
Иногда Тэд казался ей слишком маленьким даже для своих лет, слишком беззащитным. Его пальцы были измазаны шоколадом и оставили на ее блузке коричневые следы, напоминающие кровавые отпечатки в дешевых детективах.
Вдобавок на обратном пути ее «пинто» начал капризничать, будто уловив ее плохое настроение. Потом он исправился, но, похоже, ненадолго и…
…и вот, в довершение всего, явился Стив Кемп.
– Ладно, не бесись, – пробормотала она себе, взяла сумку с покупками и вышла из машины, симпатичная темноволосая и сероглазая женщина двадцати девяти лет. Несмотря на жару, она выглядела сравнительно свежей в блузке-безрукавке и серых коротких шортах.
Она быстро поднялась по ступенькам и открыла дверь. Стив развалился в любимом кресле Вика и потягивал его пиво. Он курил сигарету – на этот раз из своих запасов. На включенном телеэкране мелькнули эпизоды «Главной больницы».
– Их высочество прибыли, – сказал Стив с приятной и в то же время опасной улыбкой. – Я уж думал, что ты никогда не…
– Выметайся-ка отсюда, сукин сын, – проговорила она, не повышая голоса, и прошла на кухню. Она поставила сумку на стол и начала выкладывать из нее покупки. Она не помнила, когда в последний раз ее охватывала такая злость, что желудок стягивался тугим ноющим узлом. Быть может, во время бесконечных споров с матерью. Когда Стив подошел сзади и легонько обнял ее, коснувшись обнаженного живота, она отреагировала мгновенно и почти не раздумывая, заехав ему локтем в грудь. Ее гнев не остыл от того, что локоть ударился словно о каменную стену – Стив Кемп долго и упорно играл в теннис.
Она повернулась и посмотрела в его ухмыляющееся лицо, обрамленное бородой. Ее рост был пять футов одиннадцать дюймов – на дюйм выше Вика, но в Стиве было почти шесть футов пять дюймов.
– Ты что, не слышишь? Я хочу, чтобы ты убрался!
– Почему же? – удивился он. – Малыш как раз сшибает яблоки с головы воспитателя из лука… или чем там они в саду занимаются… А любящий супруг трудится в офисе… и самое время их высочеству и странствующему поэту зазвонить в колокола сексуальной гармонии.
– Ты оставил машину у подъезда, – сказала Донна. – Почему бы тогда не написать на боку: «Я приехал трахаться с Донной Трентон» – или что-нибудь еще похлеще?
– У меня алиби. – Стив продолжал улыбаться. – Я привез тебе гардероб, дорогая.
– Оставь его на крыльце. Я выпишу чек.
Улыбка погасла. Теперь она могла разглядеть подлинного Стива Кемпа, и он ей совсем не понравился. Ее бросало в дрожь от мысли, что она спала с ним. Она лгала Вику, чтобы залезть в постель с этим типом. Теперь все это в прошлом. Но остался Стив Кемп – небезызвестный поэт, реставратор и торговец мебелью, хороший игрок в теннис, прекрасный любовник и… подлец.
– Ты серьезно? – спросил он оторопело.
– Ну конечно, кто же откажет неотразимому Стивену Кемпу! Это, должно быть, шутка. Но я не шучу. Так что давай-ка, неотразимый Стивен Кемп, сгружай свой гардероб, бери чек и уматывай.
– Не говори со мной так, Донна. – Его рука потянулась к ее груди и больно сдавила ее. К ее гневу прибавился легкий страх, но разве она не чувствовала нечто подобное, пока продолжалось эта постыдная связь? Она отбросила его руку.
– Не надо со мной так, Донна. – Он больше не улыбался. – Это чертовски опасно.
– Да что ты?! – Страх только усилил ее гнев. Его лицо густо поросло черной бородой, и, глядя в него, она внезапно осознала, что, хотя она хорошо разглядела его пенис – и даже держала его во рту, – ей ни разу не удавалось как следует заглянуть ему в лицо. – Разве не ты сюда приперся?
– Я говорю о том, – сказал он, – что ты немного расслабилась, а когда я стал не нужен, выгоняешь меня. Так? Тебе ведь нет никакого дела до моих  чувств.
– Не дыши на меня, – сказала она и, оттолкнув его, стала ставить в холодильник молоко.
Он не ожидал толчка и неуклюже отступил назад. На лбу его внезапно проступили морщины, на скулах заходили желваки. Иногда она видела его таким на теннисном корте, когда он пропускал легкую подачу. Она несколько раз наблюдала, как он играет, и однажды он легко обставил ее мужа – и всякий раз в такие моменты у нее возникали сомнения относительно ее отношений с ним. Он опубликовал два десятка стихов в разных журналах и выпустил в Батон-Руж книжку «Волшебный закат». Он окончил университет в Нью-Джерси, любил рассуждать о современном искусстве, об угрозе ядерной войны и о фильмах Энди Уорхола.
Теперь он подошел, взял ее за плечи и повернул к себе лицом. Пакет молока вырвался из ее рук и с треском ударился об пол.
– Ну вот, погляди, – сказала Донна. – Только этого не хватало.
– Слушай, хватит со мной шутить. Ты…
– Убирайся отсюда!  – рявкнула она прямо ему в лицо. Слюна брызнула ему на лоб и щеки. – Что тебе от меня нужно? Уходи! Поищи себе другую дуру! 
– Ах ты дешевая сучка, – сказал он злобно, не выпуская ее плеч.
– И забирай свой гардероб. Можешь выкинуть его на помойку.
Она наконец вырвалась и пошла к раковине, чтобы взять тряпку. Руки ее дрожали, желудок выворачивало. Внезапно она подумала, что сейчас ее стошнит.
Она встала на четвереньки и принялась подтирать пролившееся молоко.
– Ты думаешь, что из себя представляешь что-то? – сказал он. – Неужели твоя дырка слишком хороша для меня? Вспомни, как ты извивалась и просила: «Еще! Еще!» Помнишь?
– Забудь об этом, подонок, – сказала она, не поднимая глаз. Волосы упали ей на лицо, и она была этому рада. Ей не хотелось, чтобы он заметил ее бледность. Все происходящее казалось ей каким-то кошмаром. Как будто, посмотрев в зеркало, она увидела в нем старую, ухмыляющуюся ведьму. – Уходи, Стив. Я не хочу тебя видеть!
– Ну и что? Позвонишь шерифу Баннермэну? «Здравствуйте, шериф. Это жена мистера Бизнесмена. Тут парень, с которым я трахалась, не хочет уходить. Вы не могли бы забрать его отсюда?» Ты это скажешь?
Она вновь почувствовала страх. До замужества она работала библиотекаршей в Уэстчестерской школе и всегда боялась, когда ей приходилось говорить – почти кричать – детям, чтобы они успокоились. Они всегда слушались, но ее постоянно мучил страх: что, если они однажды откажутся повиноваться? Что тогда? Этот вопрос мучил ее даже по ночам. Она боялась кричать и делала это только в самых крайних случаях. Крик казался ей какой-то дикостью. Когда тебя не слушают, остается только кричать.
Сейчас страх был сродни тому же. На его слова ответом мог быть только крик. Но кричать ей не хотелось.
– Уходи, – повторила она. – Пожалуйста. Между нами все кончено.
– А если я не уйду? Если я сейчас оттрахаю тебя прямо здесь, на полу, в этой луже молока?
Она взглянула на него сквозь сетку волос. Лицо ее оставалось бледным, и глаза казались огромными.
– Тогда тебе придется попотеть. И если я только смогу выцарапать тебе глаза, то не стану раздумывать.
Прежде чем снова опустить глаза, она заметила, что он колеблется. Он знал, что у нее хорошая реакция. Он мог обыграть ее в теннис, но даже для этого приходилось попотеть. Насчет глаз она, пожалуй, привирает, но царапины на лице тоже не украсят его. Хочет ли он заходить столь далеко? Она чувствовала в воздухе кухни какой-то едва уловимый запах, дикий и грубый, и поняла, что это смесь ее страха и его злости, источаемых их порами.
– Отвезу гардероб назад, – сказал он наконец. – Отчего бы тебе не послать за ним любящего супруга? У нас с ним найдется, о чем потолковать.
После этого он повернулся и так хлопнул входной дверью, что едва не разбил стекло. Через мгновение послышались гудение фургона и скрежет шин – это он выезжал на дорогу.
Донна медленно закончила вытирать молоко, поднимаясь время от времени, чтобы отжать тряпку. Она смотрела, как струйки молока уплывают в водосток. Она вся тряслась, отчасти от пережитого страха, отчасти от облегчения. Вряд ли она расслышала угрозу Стива. Она только снова и снова восстанавливала в памяти цепь событий, приведших к этой уродливой сцене.
Она всегда считала, что ее интрижка с Кемпом началась без всяких видимых причин – как прорыв сточной трубы. Такие сточные трубы протекают почти под всеми счастливыми браками в Америке.
Она не хотела переезжать в Мэн и протестовала, когда Вик выложил ей эту идею. Несмотря на то что они не раз проводили здесь отпуск, она всегда считала этот штат лесной глушью, где зимой лежит снег глубиной в двадцать футов и люди оказываются отрезанными от внешнего мира. Ее пугала мысль о переезде в подобное место с маленьким ребенком. Она уже рисовала – себе и Вику – картину снежных бурь, разделяющих Портленд, где может оказаться он, и Касл-Рок, где останется она. Донна заявила, что в такой ситуации ей останется только наглотаться таблеток или сунуть голову в духовку. Может быть, часть ее существа таким образом противилась отъезду из суматошного и бешеного Нью-Йорка.
И все же не это было самым худшим. Хуже всего был страх, что «Эд Уоркс» может лопнуть и они вернутся назад с поджатым хвостом. Этого не случилось, потому что Вик с Роджером работали не покладая рук. Но это значило, что большую часть дня она оставалась одна с ребенком, без всякой помощи.
Своих близких друзей она могла пересчитать по пальцам. В них она была уверена, но вообще-то она никогда не сходилась с людьми легко. Поэтому после переезда новых друзей она не завела.
«Я становлюсь Примерной Американской Хозяйкой, – думала она долгими зимними днями, наблюдая за падающим снегом. – Сижу дома, готовлю Тэду любимые тосты с сыром и суп на обед, смотрю дурацкий телевизор». Можно было сходить в гости к Джоани Уэлш, у которой была дочка возраста Тэда, но эти визиты всегда давались ей с трудом. Джоани была на три года старше Донны и на десять фунтов тяжелее. Казалось, это ее совсем не гнетет. Она говорила Донне, что муж любит ее и такой.
Иногда «трубы» прорывало. Она ссорилась с Виком по пустякам, чтобы не думать о более серьезных вещах, которые было трудно определить словами – страх, утрата, старение. Быть может, одиночество. Она слышала по радио песню, которую помнила со школьных лет, и вдруг начинала плакать. Ее не покидало чувство вины перед Виком – ведь он был рыцарем, отважно сражающимся за благополучие с семейным гербом на щите, – и она послушно нянчилась с Тэдом, утешала его, когда он плакал, и выслушивала его детские вопросы, на которые не так-то легко ответить.
И она все чаще задумывалась о том, что будет, когда Тэд вырастет. В прошлом году он три дня в неделю проводил в детском саду «Джек и Джил»; в этом на пять дней в неделю отправлялся в сад-лагерь. Когда его не было, дом становился ужасающе пустым. Двери напоминали открытые рты, лестничные спуски – жадные глотки. Пустые комнаты оборачивались ловушкой.
Поэтому она мыла полы, которые и так блестели, и думала о Стиве Кемпе, с которым позволила себе легкий флирт. Стив переехал однажды в город откуда-то из Виргинии и открыл здесь торговлю антикварной мебелью. Не раз она ловила себя на том, что сидит перед телевизором и не знает, что там идет, думая о том, как его загар контрастирует с белой тенниской, или о том, как смешно оттопыривается его задница, когда он бегает по корту. И в конце концов…
Она почувствовала спазмы в желудке и побежала в ванную, зажав руками рот. Ее стошнило. Она невидящими глазами уставилась на рвоту, и ее стошнило еще раз.
Когда желудок чуть отпустило (но ноги по-прежнему были ватными), она посмотрела на себя в зеркало. Лицо было совсем белым, глаза покраснели. Волосы сбились в бесформенный комок. Она подумала, что станет такой в старости… совсем скоро, и в ужасе поняла, что, если бы Стив Кемп сейчас был здесь, она бы позволила ему себя взять – только бы он обнимал ее и целовал, и уговаривал не бояться, и говорил, что время – это миф, а смерть – всего лишь сон.
Из ее груди вырвался звук, напоминающий хриплое рыдание, – совершенно безумный звук.
Она уронила голову и расплакалась.

Черити Кэмбер сидела на двуспальной кровати, которую делила со своим мужем Джо, и смотрела на что-то, что держала в руках. Она только что вернулась из магазина, где в то время была и Донна Трентон. Теперь ее руки, ноги, щеки похолодели, словно она слишком долго шаталась с Джо на снегоходе, но завтра было первое июля, и снегоход стоял в сарае, дожидаясь зимы.
«Не может быть. Это какая-то ошибка».
Но в этом не было никакой ошибки. Она вертела это так и сяк, и все сходилось.
«Ну что ж, это со многими случается. Ведь так?»
Со многими. Но с ней? 
Она слышала, как Джо заколачивает что-то у себя в сарае – этот звук разносился сквозь жару, как удар колокола. Потом пауза и сердитое «ч-черт!».
Молоток ударил еще раз, и снова наступила пауза. Потом муж завопил:
– Бретт!
Она всегда немного пугалась, когда он звал сына таким голосом. Бретт любил отца, но Черити никогда в точности не знала, какие чувства испытывал к сыну сам Джо. Странно, но это было так. Один раз, два года назад, ей приснился страшный сон, который она так и не смогла забыть. Ей снилось, что ее муж воткнул вилы прямо в грудь Бретту и их зубья вышли у мальчика из спины, приподняв его рубашку, как колышки – палатку. «Маленький засранец не пришел, когда я звал его», – сказал муж во сне, и она в ужасе проснулась рядом с реальным мужем, который мирно спал, напившись пива. Лунный свет падал на нее через окно, и в его призрачных лучах она испугалась того, что лежало рядом с ней, – монстра с желтыми острыми зубами, посланного ей в наказание каким-то сердитым Богом. Джо не раз поднимал на нее руку, и она обычно беспрекословно слушалась его. Бретт рос таким же. Но иногда она просто боялась за мальчика.
Она подошла к окну и увидела, как Бретт бежит к сараю. Следом трусил с обалделым видом Куджо.
Тихо: «Подержи это, Бретт».
Еще тише: «Сейчас, папа».
Снова начался стук молотка, немилосердный колокольный звон: «Бом! Бомм! Боммм!» Она представила, как Бретт держит какую-нибудь заклепку. Муж мусолит «Пэлл-Мэлл» в углу своего тонкого рта, рукава рубашки засучены, он орудует пятифунтовым тяжелым молотком. И если он пьян… если он промахнется хоть на сантиметр…
Она уже воображала захлебывающийся крик Бретта, когда молоток превратит его руку в красное месиво, и закрыла глаза.
Потом опять посмотрела на вещь, которую держала в руке, и подумала о том, как ее можно использовать. Больше всего на свете она хотела съездить в Коннектикут – повидать свою сестру Холли. Она не была там уже шесть лет, с лета семьдесят четвертого года, – она хорошо помнила то лето, очень тяжелое для нее, кроме этой восхитительной поездки. «Тогда начались все эти ночные странности Бретта – кошмары, крики и, чаще и чаще, хождение во сне. И в то же лето Джо опять начал пить. Сомнамбулизм Бретта в конце концов прошел. Пьянство Джо – нет.
Бретту тогда было четыре года, теперь ему исполнилось десять, и он вряд ли помнил тетю Холли, которая шесть лет назад вышла замуж. Теперь у нее уже были мальчик, названный по имени мужа, и совсем маленькая девочка. Черити их еще не видела – только на фотографиях, которые сестра прислала по почте.
Она боялась сказать об этом Джо. Он устал слушать ее просьбы на этот счет, и, если она попросит еще раз, он может ее ударить. Последний раз она заводила разговор насчет Коннектикута шестнадцать месяцев назад. Он отказался – ему неплохо жилось и в Касл-Роке. Каждый год он с Гэри Педье и другими приятелями отправлялся на север к Мусхеду поохотиться на оленей. Следующей осенью он собирался взять с собой и Бретта. Она не хотела отпускать Бретта на две недели с этими типами, чтобы он слушал их похабные шуточки и наблюдал, в каких скотов превращаются мужчины от непрерывного пьянства. И к тому же у всех заряженные ружья. Рано или поздно это кончится плохо. Пускай, но без ее сына. Без Бретта.
Молоток медленно, ритмично колотил по металлу. Потом замолчал. Она слегка расслабилась.
Она знала, что рано или поздно Бретт все равно уйдет с ними и она для него исчезнет. Он вступит в их клуб, и она для него тоже станет всего лишь кухаркой и прачкой. Да, этот день придет, но она хотела отдалить его насколько возможно.
Быть может, ей удастся удержать его дома хотя бы этой осенью? Во всяком случае, было бы неплохо до этого съездить с Бреттом в Коннектикут. Показать ему, как живут…
ага, показать ему и посмотреть самой…
как живут приличные люди. 
Если Джо отпустит их… Но думать об этом не имело смысла. Джо мог уезжать куда хотел, один или с друзьями, а она не могла, даже с Бреттом. Таково было одно из главных правил их брака. Поэтому она не могла даже подумать, как хорошо было бы в Коннектикуте без него, сидящего у Холли на кухне, где он наливался бы своим пивом и бесцеремонно оглядывал мужа Холли своими карими глазами…
Вдвоем с Бреттом.
Можно даже на автобусе.
Она подумала: «Он хочет, чтобы Бретт в ноябре отправился с ним на охоту. Может быть, заключить сделку?»
Ее пробрал холод: действительно ли она согласна на такую сделку?
Денег теперь хватало, но дело не только в деньгах. Деньги он заберет, и она их больше не увидит. Поэтому нужно выкладывать карты сразу же. Прямо сейчас.
Мысли побежали быстрее. Стук молотка прекратился. Она увидела, как Бретт выходит из сарая, и вздохнула с облегчением. Что-то подсказывало ей, что в этом темном месте, заваленном всякими железками, его в любой момент может подстерегать опасность.
Нужно найти выход.
Если только у нее хватит смелости.
В руке она держала лотерейный билет и глядела на него снова и снова, еще не веря своей удаче.

* * *

Стив Кемп вернулся к себе в магазин в состоянии бешенства, доходящего до экстаза. Магазин находился в западных пригородах Касл-Рока, на дороге номер одиннадцать. Он снял помещение у местного фермера, которого про себя называл Козлина.
В магазине господствовал громадный железный бак, в котором Стив варил лак; размеры бака позволяли сварить в нем целую конгрегацию миссионеров. Вокруг теснились питомцы Стива: бюро, гардеробы, чайные столики, книжные шкафы. Воздух пропитывали ароматы краски и лака.
В сумке у него была смена белья: он планировал переодеться после сеанса любви с этой сучкой. Теперь он швырнул сумку в угол. Она пролетела через все помещение и плюхнулась на гардероб, как дохлая крыса. Он постоял, тяжело дыша, вдыхая едкие запахи, рассеянно глядя на три стула, которые обещал закончить к концу недели. Его пальцы сжались в кулаки. Нижняя губа отвисла. Он был похож на описавшегося младенца.
– Сука! – выдохнул он и пошел за сумкой. Сперва он хотел швырнуть ее еще раз, потом изменил свое намерение. Он взял сумку и прошел через магазин в комнаты. Там было еще жарче. Чертова жара! В кухне куча грязной посуды. Вокруг зеленого пакета с мусором жужжат мухи. В комнате главным предметом был большой старый черно-белый «Зенит», подобранный им на свалке. На телевизоре мертвым сном спал громадный полосатый кот по кличке Берни Карбо.
Писал он обычно в спальне. Постель была разбросана, простыни давно следовало бы сменить. Независимо от того, как часто он имел дело с женщинами (а в последние две недели на этом фронте стояло полное затишье), он мастурбировал почти каждый вечер. Он считал это симптомом творческой активности. Напротив кровати стоял стол с «Ундервудом» старого образца. Вокруг машинки громоздились стопки рукописей. Он много писал – стихи, рассказы, сюрреалистическая пьеса, где все персонажи обходились девятью словами, и роман, где одно событие рассматривалось с пяти точек зрения. Уже пять лет он не жил в одном месте достаточно долго, чтобы распаковать все свои бумаги.
В прошлом декабре во время бритья он обнаружил у себя в бороде седину. Это открытие повергло его в глубочайшую депрессию, не проходившую еще несколько недель. Он отчаянно скреб щеки бритвой, словно это могло стереть седину. Тридцать восемь лет. Он гнал мысли о старости, но порой они заходили с тыла и наваливались на него, когда он меньше всего этого ждал. Через семьсот дней ему будет уже сорок.
«Вот сука», – думал он снова и снова.
Он бросил в своей жизни несчетное количество женщин, но его самого бросали всего два или три раза. Он всегда чувствовал, когда это должно произойти, и брал инициативу в свои руки. Бросай первым, как в карточной игре, – и не будешь думать о возрасте. Он видел, что Донна охладевает к нему, но ему казалось, что ею можно без труда манипулировать, сочетая секс с психологией. Со страхом, если придется. Поэтому то, что случилось, вызвало у него боль и ярость, как будто его выпороли.
Он разделся, сунул бумажник и мелочь из брюк в ящик стола и пошел в ванную. Приняв душ, он почувствовал себя лучше. Он натянул джинсы и легкую фланелевую рубашку и задумался.
В бумажнике Стив Кемп хранил визитные карточки. Он всегда любил их – и свои, и, как ни странно, чужие. Как-то, когда они с Донной занимались любовью, он заметил на телевизоре визитные карточки ее мужа. Когда Донна вышла в ванную или куда-то еще, он позаимствовал одну. Для коллекции.
Теперь он открыл бумажник и начал рыться в нем. Так, карточки его агентов, издателей, бизнесменов. Он подумал было, что обронил карточку любящего супруга. Но она просто затерялась среди мятых купюр. Он выудил ее. Синие буквы на белом фоне. Ничего лишнего. Скромные, но со вкусом.

Роджер Брикстон «Эд Уоркс»
Виктор Трентон
1633 Конгресс-стрит телекс: ЭД УОРКС
Портленд, Мэн 04001 тел.: (207) 789-8600

Стив взял листок бумаги и освободил на столе место. Посмотрел на пишущую машинку. Нет. Шрифт каждой машинки индивидуален, как почерк. У этой запала буква «А».
Конечно, полиции бояться нечего, но осторожность не помешает. Дешевая бумага, какой полно в любом офисе, и никаких машинок.
Он взял из кофейной банки на столе чертежный карандаш и написал большими печатными буквами:

ПРИВЕТ, ВИК!
У ТЕБЯ ЧУДЕСНАЯ ЖЕНА.
Я ТРАХАЛ ЕЕ, ПОКА ДЕРЬМО НЕ ПОЛЕЗЕТ.

Он прервался, зажав карандаш в зубах. Так, уже лучше. Конечно, она может оправдаться, и Трентон не поверит этому письму. Слова всегда значат мало. Нужно что-то добавить. Что?
Внезапно он улыбнулся; когда он улыбался, лицо его казалось безмятежным и было ясно, что женщины никогда не доставляли ему особых огорчений.
Он дописал:

ТЫ ВИДЕЛ У НЕЕ РОДИНКУ НА ЛОБКЕ?
ЛИЧНО МНЕ ОНА НАПОМИНАЕТ
ЗНАК ВОПРОСА. А У ТЕБЯ ЕСТЬ ВОПРОСЫ?

Хватит – хорошего понемногу, как любила говорить его мать. Он отыскал конверт и сунул в него послание. После некоторых колебаний вложил туда же визитную карточку и теми же квадратными буквами надписал адрес – Вику на работу. Подумав, решил проявить снисхождение и ниже подписал: «Лично».
Он положил письмо на подоконник и откинулся на стуле, снова чувствуя себя прекрасно. Он был уверен в правильности своих действий.
Снаружи прогудел грузовик. Он выглянул в окно. В кузове возвышался старинный кабинет. Что ж, прекрасно. Лишние деньги никогда не помешают. Только вот хватит ли у него времени? Получив письмо, любящий супруг наверняка захочет с ним разобраться. Стив играл с ним в теннис и запомнил худобу, большие очки и тонкие, как спагетти, руки, но, имея дело с подобными людьми, никогда нельзя быть уверенным, что они не выхватят из кармана пушку и не совершат антиобщественный поступок. Поэтому лучше пока смотаться в Огайо. Или в Пенсильванию. Или в Таос, штат Нью-Мексико. Но поскольку он был из тех шутников, что любят подлить масла в огонь, то решил еще немножко подождать и проследить за событиями.
Водитель грузовика с женой зашли в магазин. Стив, улыбаясь, вышел к ним, держа руки в карманах. Женщина немедленно улыбнулась в ответ.
– Привет, чем могу помочь? – спросил он, про себя решив отправить письмо сразу же после их ухода.

В тот же вечер, когда красное солнце уже нависло над горизонтом, Вик Трентон в рубашке, обернутой вокруг талии, копался в недрах «пинто», принадлежащего его жене. Донна стояла рядом, выглядя удивительно юной и свежей в белых шортах и красной безрукавке. Тэд в одних трусиках без устали гонял по двору на велосипеде.
– Попей чаю, – сказала Донна Вику.
– Угу. – Стакан исчез за капотом машины. Вик сделал пару глотков и, не глядя, сунул стакан жене. Она успела его подхватить.
– Браво, – сказал он. – Прекрасная реакция.
Она улыбнулась:
– Я просто знаю: уж если ты чем-то занят, то все. Гляди в оба и только успевай ловить.
Они улыбнулись друг другу. «Хороший момент», – подумал Вик. Может, виной тому его воображение, но ему казалось, что таких моментов в их жизни становилось все меньше. Перебранки по пустякам, холодное молчание или – что еще хуже – полное безразличие. Он не знал причины, но был признателен и за эту улыбку.
– Так что там с моим гробом на колесах?
– Карбюратор. – Вик ткнул в нужном направлении отверткой. – Похоже, клапан отходит.
– А это плохо?
– Да нет, – сказал он, – только в любую минуту он может полететь. Этот клапан контролирует поступление бензина, а без бензина машина не поедет. Закон природы, малышка.
– Па, ты меня покачаешь?
– Да, подожди немного.
– Я буду сзади.
И Тэд устремился к качелям, стоящим за домом. Вик соорудил их прошлым летом, обложившись планами и прикладываясь в процессе работы к джину с тоником под аккомпанемент транзистора. Тэд, тогда еще трехлетний, молча сидел рядышком и смотрел на отца, обхватив ладонями подбородок. Это было хорошее лето, не такое жаркое. Казалось, что и Донна наконец поняла, что Мэн, Касл-Рок, «Эд Уоркс» не так уж плохи.
Но потом все покатилось под откос, и хуже всего было чувство безысходности, иногда возникающее у них обоих. Вещи в доме стали менять места, будто сдвинутые чьей-то невидимой рукой. У него возникло дурацкое ощущение, что Донна слишком часто меняет простыни. Они всякий раз казались совершенно свежими, и однажды в его голове эхом всплыл старый как мир вопрос: «Кто спал в моей кровати?»
Но теперь положение немного исправилось. Если бы не дурацкое дело с «Красной клубникой» и не предстоящая поездка, он бы даже мог решить, что лето выдалось на славу. Оно еще могло таким стать. Не все потеряно. Он верил в это, хоть и слабо.
– Тэд! – крикнула Донна. – Ставь велосипед в гараж.
– Ну ма-ам!
– Давай-давай, сударь.
– Су-удырь, – повторил Тэд и рассмеялся. – Мам, а ты тоже не ставишь машину в гараж.
– Мою машину папа чинит.
– А…
– Слушай маму, Тэдди, – вмешался Вик из-под капота. – Я скоро закончу.
Тэд влез на велосипед и покатил в гараж, сопровождая передвижение громким воем наподобие сирены.
– Ты что, уже все? – спросила Донна.
– Я только посмотрел. У меня нет инструментов. Если я попытаюсь влезть туда, может получиться хуже.
– Ч-черт, – сказала она с досадой и пнула колесо. – Как бы не застрять где-нибудь в дороге. – «Пинто» был еще совсем новый и успел наездить не больше двадцати тысяч миль.
– Это тоже закон природы, – сказал Вик, завинчивая шурупы.
– Наверное, придется свозить его в Сауз-Пэрис, пока тебя не будет. Как ты думаешь, он доедет?
– Доедет, но я не советую. Езжай лучше к Джо Кэмберу. Это всего семь миль отсюда, а делает он хорошо. Помнишь то колесо в «ягуаре»? Он взял всего десять долларов. Если бы я поехал в Портленд, меня бы распотрошили там, как кролика.
– Этот тип заставил меня поволноваться, – заметила Донна.
– Как это?
– Больно уж у него глаза озабоченные.
– Дорогая, я думаю, у него немало забот, – улыбнулся Вик.
– Но это не повод, чтобы так пялиться на женщину. Он просто раздевал меня глазами. – Она помолчала, глядя на закатный свет, и опять посмотрела на него. – У некоторых людей такой вид, будто они подставляют всех встречных женщин на роль в порнофильме.
У него опять возникло неприятное чувство. Он не спал с ней уже месяц, и сегодня ему тоже не хотелось.
– Он же безвреден. У него жена, сын…
– Да, наверное. – Но она скрестила руки на груди и спрятала локти в ладони, что выдавало волнение.
– Ну, как хочешь, – сказал он. – Я могу сам отогнать машину туда в субботу, если хочешь. Может, он согласится починить ее сразу же. Я еще пива с ним выпью и на собаку посмотрю. Помнишь того сенбернара?
Донна усмехнулась:
– Даже имя помню. Как он обслюнявил Тэда. Ты помнишь?
Вик кивнул.
– Тэд потом не отходил от него. «Ку-уджо. Эй, Ку-уджо!»
Они рассмеялись. Вик со стуком захлопнул капот.
– О-о-о, балда! – простонала она. – Там же стоял твой чай!
У него был такой комично-растерянный вид, что она не выдержала и рассмеялась. Через минуту он присоединился к ней. Наконец они в изнеможении упали друг другу в объятия, как двое пьяниц. Тэд даже прибежал посмотреть, что случилось. Убедившись, что все в порядке, он тоже начал смеяться.
А в это время в двух милях от них Стив Кемп опускал письмо в почтовый ящик.

* * *

Позже, когда солнце зашло, жара немного спала и в воздухе закружились первые светляки, Вик качал сына на качелях.
– Выше, папа! Выше!
– Еще немного, и ты сделаешь «мертвую петлю».
– Выше! Выше!
Вик толкнул качели прямо к небу, где уже зажигались первые звезды. Тэд радостно завизжал:
– Ух ты, здорово! Качни еще!
Вик снова толкнул качели.
Тетя Эвви жила неподалеку, и радостно-испуганные крики Тэда были последними звуками, которые она услышала перед смертью. Ее сердце внезапно толкнулось наружу; стены комнаты пошатнулись; чашка кофе выпала из рук. Сначала ей показалось, что ребенок кричит от радости, но, когда она вместе со стулом начала опрокидываться назад, этот крик показался ей криком боли, криком агонии; потом все пропало, и когда на другой день племянница зашла ее проведать, кофе остыл, сигарета превратилась в столбик пепла, а вставная челюсть торчала из раскрытого рта, как пожелтевший частокол.

Тэд с Виком сидели на крыльце. Тэд пил молоко, Вик – пиво.
– Па!
– Что?
– Не уезжай.
– Я скоро вернусь.
– Да, но…
Тэд смотрел вниз, пытаясь не зареветь. Вик положил ему руку на плечо:
– Что с тобой такое?
– Кто будет отпугивать монстров от моего шкафа? Мама не знает нужных слов! Только ты знаешь! – На этот раз он не сдержал слез.
– И это все? – спросил Вик.
Слова, отпугивающие монстров (Вик сперва назвал их Заклинаниями, но Тэд не знал этого слова), появились в конце весны, когда Тэду стали мерещиться ночные страхи. Он говорил, что в шкафу у него кто-то сидит; иногда ночью дверца шкафа открывалась, и он видел там кого-то с желтыми глазами, кто хотел его съесть. Донна думала, что это все влияние книжки Мориса Сендака, а Вик высказывал Роджеру (но не Донне) мысль, что Тэд мог услышать где-нибудь об убийствах в Касл-Роке и решить, что убийца – который стал чем-то вроде местного пугала – прячется у него в шкафу. Роджер соглашался, что такое может быть: с детьми возможно все.
Через пару недель Донна тоже взволновалась; как-то она с нервным смешком сообщила Вику, что вещи в шкафу Тэда кто-то сдвинул с места. «Это Тэд», – сказал Вик. «Ты не понимаешь, – возразила Донна. – Он теперь и не подумает туда заглянуть. Он боится». И она добавила, что в шкафу, по ее мнению, действительно нехорошо пахнет. Как будто там завелось какое-то животное. Вик в недоумении выдвинул идею, что Тэд ходит во сне, может быть, заходит в шкаф и мочится там. Он заглянул в шкаф, но там пахло только нафталином. Шкаф длиной в восемь футов упирался в стену и был узким, как пульмановский вагон. Никаких монстров там, конечно, не оказалось, и Вик вовсе не попал в Нарнию. Пара пауков в углу – и все.
Сперва Донна пыталась бороться со страхами Тэда увещеваниями, потом молитвами. Он отверг и то и другое, заявив, что раз Бог сам не верит в монстров, то никакие молитвы не помогут. Донна встревожилась – как подозревал Вик, она и сама стала бояться этого шкафа. Как-то раз, когда она вешала рубашку Тэда, дверца захлопнулась, и она пережила очень неприятные сорок секунд, на ощупь выбираясь оттуда. И в тот момент она что-то ощутила, совсем близко, – что-то горячее, злобное, напомнившее ей запах пота Стива Кемпа после того, как они занимались любовью. После всех ее заверений, что монстров не бывает, Тэд только вздыхал, крепко обхватывал своего любимого мишку и покорно отправлялся спать.
Вик и сам помнил о дверце шкафа, открывающейся в темноту, как идиотский черный рот; о месте, где иногда мерещатся всякие ужасы, а висящие вещи кажутся повешенными людьми. Он помнил о тенях, которые уличные фонари отбрасывают на стены в бесконечные четыре часа перед рассветом, когда по дому бродит – или кажется, что бродит, – нечто странное.
И тогда он придумал заклинания или, для четырехлетних, Слова от монстров. Вик огласил их как-то за завтраком, к радости Донны, к которой, правда, примешивалась досада от того, что ее собственные педагогические усилия не возымели должного эффекта. Вик теперь каждый вечер повторял их над постелью Тэда как молитву, и Тэд зачарованно слушал, лежа под простыней в полумраке.
– Думаешь, ему это не повредит? – спросила Донна тогда, в середине мая, когда между ними уже началась размолвка.
– Мы, мастера рекламы, не думаем о перспективе, – ответил Вик. – Главное – успех сейчас, побыстрее. И я доволен результатом.
– Да, никто не знает Слов. Вот в чем дело, – говорил теперь Тэд, размазывая слезы по щекам.
– Послушай, – сказал Вик. – Они же написаны. Я напечатаю их на бумаге и повешу на стену. И мама каждый вечер будет тебе их читать. Вот и все.
– Правда?
– Конечно, правда.
– А ты не забудешь?
– Ни за что на свете. Сегодня же.
Тэд обнял отца, и Вик крепко сжал его плечи.

Этим вечером, когда Тэд уснул, Вик тихо вошел в его комнату и булавкой прикрепил к стене листок бумаги. На нем большими буквами было написано:

СЛОВА ОТ МОНСТРОВ
ДЛЯ ТЭДА
Монстры, уходите отсюда!
Вам нечего здесь делать.
Уходите, монстры, из-под кровати Тэда!
Вы не сможете там спрятаться.
Уходите, монстры, из шкафа Тэда!
Он слишком мал для вас.
Уходите, монстры, от окна Тэда!
Вам не на чем там висеть.
Уходите, вампиры, и оборотни, и злючки-кусачки!
Вам нечего делать здесь.
Никто из вас не должен трогать Тэда!
Вам нечего здесь делать.

Вик долго смотрел на свое произведение и после дважды напомнил Донне, чтобы она читала слова каждый вечер. Пусть осознает, как они важны для Тэда.
Выходя, он заметил, что дверца шкафа снова открылась. Он плотно закрыл ее и вышел.
Тем же вечером, чуть позже, дверца открылась опять. Оттуда блеснули желтые, безумные глаза.
Но Тэд не просыпался.

На другой день, в четверг полвосьмого утра, фургон Стива Кемпа выехал на дорогу номер одиннадцать. Стив добрался до дороги номер триста два и повернул на юго-восток, в направлении Портленда. Там он заскочил на почту.
В бардачке у него лежала целая пачка писем – на этот раз не написанных квадратными буквами, а отпечатанных на машинке. Машинка теперь находилась в фургоне вместе с прочим его имуществом. У него заняло не больше полутора часов собрать все свои вещи, включая Берни Карбо, который мирно спал в своей коробке. Они с Берни всегда путешествовали налегке.
Письма были отпечатаны профессионально. Шестнадцать лет творческой работы превратили его в классного машиниста – и то хорошо. Он опустил письма туда же, куда вечером бросил анонимное послание Вику Трентону. Если бы он уже собирался покинуть штат, не заплатив арендную плату, он был бы осторожнее, но пока он всего лишь переехал в Портленд и решил действовать легально. Он мог не скупиться; в бардачке лежали аккуратно перевязанные шестьсот долларов.
В придачу к плате за аренду он вернул долги некоторым заказчикам. Каждый чек он сопроводил вежливым уведомлением, что, к сожалению, его мать серьезно заболела (эта легенда о маме безотказно действует на любого американца). Поэтому они могут забрать свою мебель у него в магазине – ключ на полочке перед дверью, справа, и не будут ли они добры после положить ключ на то же место. Благодарю вас, бла-бла-бла, тра-ля-ля.
Стив запихнул в щель ящика последнее письмо. Он испытывал удовлетворение. Приближаясь к Портленду, он насвистывал «Мою сладкую» вместе с «Грейтфул Дэд». В Портленде он еще надеялся успеть сыграть в теннис. Что ни говори, день выдался неплохой. Если мистер Бизнесмен еще не получил его маленькое послание, ничего. Скоро получит. Стив довольно ухмыльнулся.

В полвосьмого, когда Стив Кемп думал о теннисе, а Вик Трентон – о звонке Джо Кэмберу насчет жениного «пинто», Черити Кэмбер готовила сыну завтрак. Джо уже полчаса как уехал в Льюистон подыскивать ветровое стекло для «камаро» 72-й модели на какой-нибудь свалке. Это соответствовало плану, который Черити вырабатывала долго и тщательно.
Она поставила перед Бреттом тарелку с яичницей и беконом и села напротив. Бретт с легким удивлением взглянул на нее поверх книги, которую читал.
Обычно по утрам мать находилась в некотором оцепенении и на все вопросы отвечала сердито и невпопад.
– Бретт, можно мне с тобой поговорить?
Удивление перешло в настоящее изумление. Он не узнавал свою всегда молчаливую мать. Она явно нервничала. Он закрыл книгу и сказал:
– Конечно, ма.
– Хочешь… – Она откашлялась и начала снова: – Хочешь съездить со мной в Коннектикут к тете Холли и дяде Джиму? И к твоим кузенам?
Бретт широко улыбнулся. Он всего два раза в жизни покидал Мэн, оба раза вместе с отцом, когда они ездили в Нью-Хэмпшир искать какие-то детали.
– Конечно! – воскликнул он. – А когда?
– Думаю, в понедельник. На выходные и Четвертое июля. На целую неделю. Как тебе это?
– Здорово! Тьфу, у папы ведь много работы. Он может…
– Твой папа ничего не говорил.
– А я знаю, что он обещал Ричи Симмсу поставить новый мотор на его трактор. И еще мистер Миллер из школы хотел завести свой «форд». И…
– Я все же думаю, мы сможем уехать, – прервала его Черити. – На автобусе из Портленда.
Бретт заколебался. Где-то на крыльце медленно протопал Куджо. Он смотрел на хозяйку и мальчика красными, воспалившимися глазами. Ему было очень плохо.
– Тьфу ты! Не знаю…
– Не говори «тьфу». Это плохое слово.
– Прости.
– Но ты хочешь  поехать? Если папа согласится?
– Конечно! А ты уверена, что он согласится?
– Наверное. – Она задумчиво поглядела в окошко над раковиной.
– А далеко до Стрэтфорда, ма?
– Триста пятьдесят миль.
– Тьфу… то есть далеко. Это…
– Бретт.
Он вопросительно взглянул на нее. На ее лице опять отражалось удивляющее его возбуждение.
– Что, ма?
– Как ты думаешь, отцу что-нибудь нужно? Он хотел бы что-нибудь купить?
Глаза Бретта слегка блеснули.
– Ну… ему нужны ключи… и он еще хотел маску для сварки. Старая совсем треснула.
– Да нет, что-нибудь большое. Дорогое.
Бретт подумал, потом улыбнулся:
– Он очень хотел новый мини-кран. С ним бы он выдрал старый мотор из агрегата Ричи, как кусок де… Ну, легко. – Он чуточку покраснел, но продолжал: – Но ты не можешь купить ему это, ма. Это очень дорого.
– Сколько?
– Ну, по каталогу не меньше тысячи семисот, но папа говорил, что мистер Беласко в Портленде уступил бы ему дешевле. Он говорит, что Беласко его боится.
– Думаешь, это правда?
Бретт, казалось, даже испугался. Он не помнил, чтобы мать когда-либо вела такие разговоры. Даже Куджо на крыльце слегка навострил уши.
– Ну?
– Нет, ма, – сказал он, но Черити поняла, что он лжет. Она уловила в словах Бретта восхищение. Он хочет быть похожим на отца. Тот словно становится выше ростом, когда видит, что его боятся. О Господи!
– Нет ничего хорошего в том, что тебя боятся, – сказала она. – Нужны только громкий голос да грозный вид. Давай доедай.
Он медленно начал есть, то и дело поглядывая на нее. В это утро везде таились загадки.
– Сколько это будет стоить? Тысячу триста? Тысячу четыреста?
– Не знаю, ма.
– А этот Беласко может доставить заказ сюда?
– Такой дорогой, наверное, может. Если бы у нас были деньги.
Ее рука потянулась к карману халата. Там лежал лотерейный билет. Зеленый номер на нем, семьдесят шесть, и красный, четыреста тридцать четыре, совпадали с указанными в таблице выигрышей. Она сверяла их десятки раз, не в силах поверить. Она каждую неделю тратила на билет пятьдесят центов, с семьдесят пятого года, и вот эти вклады принесли отдачу – пять тысяч долларов. Она еще не получила их, но они никуда не уйдут.
– Деньги есть, – сказала она.
Бретт уставился на нее.

В четверть одиннадцатого Вик вышел из офиса и поплелся в кафе, не в силах выносить проклятую жару. Сейчас он делал рекламу для яичной фермы Декостера. Трудная работа. Яйца он ненавидел с детства, когда мать запихивала их ему в глотку четыре раза в неделю. Все, что он мог выжать из себя, это: «Кусай от яйца с любого конца». Не бог весть что. Мысль вызвала у него в уме образ яйца, застегнутого посередине на молнию. Образ хороший, но какой от него толк? Он не мог придумать. Надо спросить Тэдди, подумал он, когда официантка принесла ему кофе и блинчики с черникой. Тэд яйца любил.
Конечно, его мучила не эта яичная реклама. Мучили его предстоящие двадцать дней. Да, ехать придется. Роджер его убедил. Нужно ехать и драться.
Старый толстый Роджер, которого Вик любил как брата! Он был, наверное, даже рад проехаться, попить кофе, поболтать. Но Вику хотелось побыть одному. Поразмыслить. Они и так все время были рядом – вполне достаточно даже для братьев.
Он снова вспомнил о фиаско с «Красной клубникой». Все случившееся было плохо, но не смертельно. Даже тупые покупатели осознают, что подобные просчеты в деятельности компаний неизбежны. Пару лет назад обнаружилось, что краска, которой наносились рисунки на стаканы в закусочной «Макдоналдс», содержит избыточную дозу свинца. Стаканы быстро убрали; компания понесла убытки, но никто не обвинил Рональда Макдоналда в попытке отравить клиентов. И Профессора Вкусных Каш никто в этом не обвинил, хотя комики, от Боба Хоупа до Стива Мартина, немало поиздевались над ним, а Джонни Карсон в «Вечернем телешоу» произнес как-то целый монолог о «Красной клубнике». Нет нужды говорить, что Профессор исчез с экрана, а игравший его актер никак не мог оправиться от потрясения.
– Все могло быть и хуже, – заявил Роджер, когда прошел первый шок и схлынула лавина звонков из Кливленда.
– Что? – спросил тогда Вик.
– Представь, что мы разрекламировали бы настоящую отраву.
– Еще кофе, сэр?
Вик поднял глаза на официантку. Он хотел отказаться, потом кивнул:
– Полчашки, пожалуйста.
Она поставила чашку и отошла. Вик сидел, не торопясь пить.
К счастью, довольно скоро по телевизору показали пресс-конференцию с участием авторитетных врачей, утверждавших, что краска безвредна. Незадолго до этого такой же шум поднялся из-за того, что у некоторых стюардесс международных рейсов кожа вдруг покрылась оранжевыми пятнами. Оказалось, что все дело в спасательных жилетах, применение которых они объясняли пассажирам на своем опыте.
Юристы старика Шарпа предъявили многомиллионный счет изготовителю краски, но дело могло тянуться года три и под конец потонуть в суде. Не важно: главное было – показать общественности, что вина – впрочем, не слишком большая, краска-то безвредна, – лежит не на компании.
Но акции Шарпа все равно поползли вниз. Резко снизился сбыт всех каш компании, хотя их качество ничуть не ухудшилось.
Что же, все было в порядке? Да нет. Как бы не так.
Не в порядке был сам Профессор. Бедный парень просто не мог вернуться к своим обязанностям. После испуга обычно приходит смех, и, посмей Профессор снова появиться на экране на фоне своего класса, его засмеяли бы до смерти.
Представляется уже, как Джордж Кэрлин зубоскалит в своей программе: «Парни Рейгана говорят: русские обгоняют нас в гонке вооружений. Русские штампуют ракеты тысячами. А Джимми Картер выступает по ящику и говорит: „Сограждане, русские обгонят нас только тогда, когда молодость нации будет дристать красным“».
Гомерический хохот аудитории.
«И вот Ронни звонит Джимми и спрашивает: „Что наши солдаты едят на завтрак?“»
Взрыв хохота.
Потом настоящая запись:
«Что ж, все в порядке».
Бурные аплодисменты, хохот.
Кэрлин печально качает головой.
«Красное дерьмо, Джимми. Совсем красное».
Вот в чем проблема: Джордж Кэрлин. Боб Хоуп. Стив Мартин. Любой остряк в Америке.
И итог: акции Шарпа падают. Держатели в панике. Давайте посмотрим, что мы можем сделать для них. Кто там придумал этого чертова Профессора? Не важно, что Профессор с успехом вещал уже четыре года до появления «Клубники». Не важно, что он повысил акции компании вдвое.
Важно только то, что для успокоения публики «Эд Уоркс» будет лишена заказов Шарпа и этой ценой акции удастся, даст Бог, поднять опять. Когда же начнется новая рекламная компания, инвесторы увидят, что злодеи выброшены вон, и успокоятся.
«Конечно, – подумал Вик, размешивая сахарин в кофе, – это только теория». Если она и воплотится в жизнь, они с Роджером еще могут доказать Шарпу, что долговременный успех важнее сиюминутного успокоения инвесторов, что их опыт и навыки работы еще пригодятся компании.
Внезапно в его мозгу вспыхнул новый план. Чашка кофе застыла у рта. Он видел двоих людей – себя с Роджером или старого Шарпа с сыном, – роющих могилу. Лопаты мелькали в воздухе. Фонарь мигал и качался на ветру. Накрапывал дождь. Ночное погребение – именно так. Они хоронили Профессора ночью, и это было нехорошо.
– Нехорошо, – пробормотал он вслух.
Конечно. Если они похоронят его ночью, втайне, он уже не сможет сказать, что жалеет о случившемся.
Он достал из кармана ручку и блокнот и записал:
«Профессор должен оправдаться».
Посмотрел на запись. Ниже подписал:
«Хоронить днем».
Он еще не был уверен в этом, но уже знал, что это лучшая из его идей.

* * *

Куджо лежал на полу в гараже. Там было жарко, но снаружи еще жарче… и слишком светло. Раньше он никогда не замечал яркости света. Но теперь все изменилось. У Куджо ныла голова. Ныли мускулы. От света болели глаза. И нос все еще болел тоже.
Болел и воспалился.
Хозяин куда-то уехал. Вскоре хозяйка с мальчиком тоже уехали, и он остался один. Мальчик вынес Куджо большую чашку с едой, и он немного поел. Есть совсем не хотелось.
Снаружи раздался рокот грузовика, сворачивающего к дому. Куджо встал и подошел к выходу, уже зная, что это чужие. Он хорошо знал звук грузовика Хозяина и семейной машины. Он стоял у двери, пряча голову от ослепительного света. Грузовик остановился, двое мужчин вылезли из кабины и пошли назад. Один из них поднялся на борт. Раздался какой-то скрип, от которого голова Куджо заболела еще сильнее. Он повернулся и побрел назад, в спасительный полумрак.

Грузовик прибыл из Портленда. Тремя часами ранее Черити Кэмбер и ее все еще не пришедший в себя сын явились в офис «Портленд мэшин» на Брайтон-авеню, и она выписала чек на новый мини-кран фирмы «Йорген» – покупка обошлась в тысячу двести сорок один доллар семьдесят один цент, включая налоги. До этого она зашла в аптеку на Конгресс-стрит, чтобы получить выигрыш. Бретт стоял снаружи, засунув руки в карманы.
Клерк сказал, что лотерейный комитет пришлет ей чек по почте. Когда? В течение двух недель. Минус восемьсот долларов налогов. Сумма основывалась на их с Джо прошлогодней декларации.
Вычет налогов не рассердил Черити. До того как клерк официально подтвердил ее выигрыш, она все еще не могла поверить. Потом ей уже не было нужды беспокоиться о билете. Он вернулся в недра лотерейного комитета. Чек пришлют ей по почте – мистическая, успокаивающая фраза.
Наконец-то и ей улыбнулась Госпожа Удача. Впервые в жизни, и, может быть, единственный раз, тяжелый занавес повседневности приоткрылся для нее, показав ей краешек волшебного мира. Она была практичной женщиной и в глубине души знала, что ненавидит мужа и боится его, но знала и то, что им суждено вместе состариться, а потом он умрет, оставив ей долги и – как она этого боялась! – испорченного сына, свое подобие.
Если бы она выиграла десять раз по пять тысяч, она смело отдернула бы занавес и, взяв за руку сына, шагнула бы прямо в волшебную страну, прочь от дороги номер три, от гаража, от Касл-Рока. Она могла бы увезти сына в Коннектикут и снять там маленькую квартирку.
Но занавес лишь чуть-чуть приоткрылся. Она видела Госпожу Удачу одно короткое мгновение, прекрасную и сияющую, словно фея… и все. Потому, когда билет исчез с ее глаз, она почувствовала еще и боль. Она знала, что будет теперь покупать эти билеты до конца своих дней и никогда больше не выиграет больше двух долларов.
Ну и пусть. Дареному коню в зубы не смотрят.
Они вышли из «Портленд мэшин», и она решила заехать в банк и взять денег из сбережений, чтобы оплатить чек сразу же. На счету у них было чуть больше пяти тысяч – все их сбережения за пятнадцать лет. Конечно, она не имела права брать эти деньги, но положение изменилось. В худшем случае придется подождать две недели.
Льюис Беласко сказал, что пришлет мини-кран в тот же день.

Джо Макгрудер и Ронни Дюбей сгрузили мини-кран с грузовика на подъемнике и осторожно поставили его у подъезда.
– Дороговато для этого Джо Кэмбера, – сказал Ронни.
Макгрудер кивнул:
– Жена сказала – поставить в сарае. Придется попотеть, Ронни. Эта сволочь тяжелая.
Джо и Ронни взялись за оба конца и, пыхтя и отдуваясь, втащили машину в сарай.
– Погоди минуту, – сказал Ронни. – Ничего не вижу. Нужно посмотреть, куда ее ставить.
Они со стоном опустили мини-кран на пол. После яркого солнца снаружи Джо почти ослеп. Он видел только отдельные силуэты – кузов, шины.
– Эту штуку надо… – начал Ронни и осекся.
Из темноты за машиной раздалось низкое горловое рычание. Ронни почувствовал, что пот у него на спине моментально высох.
– Господи, ты слышишь? – прошептал Макгрудер.
Ронни теперь видел Джо: его глаза были расширены от страха.
– Слышу.
Ронни знал, что такие звуки может издавать только большая собака. И когда она их издает, лучше держаться подальше. Он не заметил на воротах предупреждения, но что с того? Теперь важно было лишь надеяться, что этот пес привязан.
– Джо, ты бывал здесь раньше?
– Один раз. Это его сенбернар. Здоровый, как лошадь. Раньше он не рычал. – Джо сглотнул слюну. – Ох, Ронни, погляди.
Глаза Ронни привыкли к темноте, и перед ним предстало жуткое, полупризрачное зрелище. Он знал, что ни в коем случае нельзя показывать собаке свой страх, но все равно начал дрожать. Он не мог сдержаться. Пес был настоящим чудовищем. Он стоял в глубине сарая. Конечно, это был сенбернар, голова его опустилась к земле, глаза глядели на них с тупой злобой.
Он не был привязан.
– Медленно отступай, – скомандовал Джо. – Только, ради Бога, не беги.
Они начали отступать, и пес медленно пошел следом. Он шел медленно. «Крадется» – подумал Ронни. Пес явно не думал отступать, механизм его рычал и был готов к действию. За каждым их шагом назад следовал его шаг – вперед.
Хуже всего для Джо Макгрудера был момент, когда они снова вышли на свет. Это его ослепило. Он не видел пса. Если он сейчас бросится…
Отступая, он наткнулся на борт грузовика. Тут его выдержка иссякла, и он метнулся к кабине. С другой стороны то же сделал Ронни. Он нащупал ручку дверцы и потянул ее вниз. Сзади по-прежнему слышалось рычание. Ручка не поддавалась. Он уже представлял, как пес вырывает клок мяса из его задницы. Наконец он надавил кнопку, и дверца распахнулась. Он ввалился в кабину, поглядел в зеркало обзора и увидел, что пес неподвижно стоит около двери. Он повернулся к Джо, который сидел за рулем и бессмысленно улыбался. Ронни ответил ему такой же дрожащей улыбкой.
– Просто собака, – сказал Ронни.
– Ага. Лает, да не кусает.
– Ну, поехали отсюда, и пускай сами разбираются со своим краном.
– Верно.
Они рассмеялись. Джо нажал на газ.

* * *

На полпути в Портленд Ронни сказал словно про себя:
– Что-то с этим псом не то.
Джо правил, выставив локоть в окошко. Он взглянул на Ронни:
– Я перепугался, а на остальное мне наплевать.
– Была бы это обычная собака, я бы просто дал ей пинка. А в этой твари не меньше двухсот фунтов, держу пари.
– Может, стоит позвонить Джо Кэмберу, – сказал Ронни задумчиво. – Сказать про это. Может, будет осторожнее. Как ты думаешь?
– И чем это Джо тебя отблагодарит? – осведомился Джо Макгрудер с улыбкой.
– Хотя бы не станет ругаться, как ты.
– А меня твоя жена ругает. Я так не умею, честное слово.
– Да ну тебя.
Они рассмеялись. Джо Кэмберу так никто и не позвонил. Когда они вернулись в Портленд, рабочее время уже заканчивалось. Они минут пятнадцать заполняли ведомость. Вышел Беласко и спросил, принимал ли груз сам Джо Кэмбер. «Конечно», – ответил Ронни, и Беласко, который был порядочной сволочью, ушел обратно. Джо пожелал Ронни удачных выходных и хорошо провести праздник. Ронни сказал, что планирует запереться дома и не вылезать до понедельника. Они расстались. Они снова вспомнили про Куджо, только когда прочитали о нем в газетах.

Вик большую часть дня обговаривал с Роджером детали предстоящей поездки. Роджер заботился о деталях с какой-то параноидальной тщательностью.
Он заранее заказал места в гостинице. Их самолет на Бостон вылетал в 7.10 в понедельник. Вик сказал, что заберет Роджера на своем «ягуаре» в 5.30. Он считал, что это слишком рано, но хорошо знал Роджера и все его пунктики. Говорили тоже в основном о поездке. Вик пока молчал о своей идее, хотя бумажка с записями лежала у него в кармане куртки. Роджер будет более восприимчив в дороге.
Вик хотел уйти пораньше, но решил сперва разобрать почту. Их секретарша, Лиза, улизнула – пошла готовиться к праздникам. Черт, невозможно заставить секретаршу сидеть на рабочем месте хотя бы до пяти! Вик видел в этом один из признаков упадка западной цивилизации. Быть может, в этот момент Лиза – двадцать один год, джинсы в обтяжку, почти полное отсутствие груди – въезжает на трассу, следуя на юг. Счастливого пути, детка. Вик немного улыбнулся. На его столе лежало одно-единственное письмо. Он с интересом взял его, заметив сперва приписку «Лично» и лишь потом – необычный почерк на конверте.
Он повертел письмо в руках, чувствуя смутное беспокойство, вторгающееся в общую усталость. Потом ему казалось, что в тот момент его охватило странное желание порвать письмо на мелкие кусочки и бросить их в корзину.
Вместо этого он открыл его и посмотрел на вложенный листок.
Опять квадратные буквы.
Простой текст – всего шесть предложений – сразил его наповал, как выстрел в сердце. Он скорее упал на свой стул, чем сел. Какое-то время он ничего не мог понять или осмыслить. Если бы в этот момент вошел Роджер, он мог бы решить, что у Вика сердечный приступ. Фактически так и было. Лицо у него стало белее бумаги. Рот приоткрылся. Под глазами проступили синеватые тени.
Он перечитал записку.
Еще раз.
Сначала его взгляд упал на фразу:
«Ты видел у нее родинку на лобке?»
«Это ошибка, – в смятении думал он. – Никто, кроме меня, про это не знает… ну, и еще мать. И отец». Потом первый приступ ревности: «Даже ее бикини не открывает этого… хотя оно совсем крохотное».
Он запустил руку в волосы. Потом положил письмо и обхватил голову обеими руками, в груди снова возникло ощущение удушья. Ощущение, что сердце вместо крови нагнетает воздух. Но, кроме боли и смятения, он чувствовал еще и испуг.
Потом опять бросилось в глаза и нагло выкрикнуло:
«Я трахал ее, пока дерьмо не полезет».
Теперь его глаза сосредоточились на этой строчке. Он мог слышать, как в небе над городом пролетает самолет, и думал: «Грубо, как это грубо». Как удар бандитского ножа. «Я трахал ее, пока дерьмо не полезет». Что за образ! Никакой фантазии. Будто вляпали промеж глаз тем самым дерьмом.
Он с трудом пытался собраться с мыслями и…
…«Я трахал ее»…
…не мог…
…«пока дерьмо не полезет»…
…этого сделать.
Наконец его глаза перебрались на последнюю строчку, и он перечитывал ее снова и снова, будто пытаясь вколотить ее в мозг:
«А у тебя  есть вопросы?»
Да. У него было много вопросов. Но он не хотел получить на них ответы.
Новая мысль прочертила его мозг. Что, если Роджер не уехал домой? Часто он просто дремал в офисе. Тем более он мог этим заниматься сегодня, перед предстоящей поездкой. Эта мысль вызвала у Вика настоящую панику, он чувствовал себя как подросток, которого застали мастурбирующим в туалете. Если Роджер выйдет, он сразу увидит, что что-то случилось. Этого нельзя допустить. Он встал и подошел к окну, из которого открывался вид на их автостоянку. Ярко-желтого «сивика» Роджера там не было. Он уехал.
Слегка успокоившись, Вик прислушался. Офис «Эд Уоркс» казался вымершим. Не слышно было даже шагов старого мистера Стигмейера, их сторожа. Наверное, он в вестибюле. Наверное, он…
Тут он услышал звук. Сперва он не понял, что это. Потом узнал. Всхлип. Все еще глядя в окно, он увидел, как автомобили на стоянке стали двоиться в глазах, потом троиться, сквозь застилавшие глаза слезы.
Почему ему так чертовски страшно? 
На ум пришло абсурдное, старинное слово. «Трепет, – подумал он. – Я трепещу».
Всхлипы не прекращались. Он пытался задержать их и не смог. Тогда он сжал пальцами трубу отопления возле окна и давил, пока пальцы не заболели, а металл не застонал, протестуя.
Когда он плакал в последний раз? Он плакал, когда родился Тэд, но то были слезы облегчения. Он плакал, когда умер его отец после трехдневной отчаянной борьбы за жизнь, когда с ним случился сердечный приступ, и те слезы, в семнадцать лет, были похожи на эти, безутешные и неостановимые, скорее напоминающие кровотечение. Но в семнадцать слезы легче льются, легче и останавливаются. Когда тебе семнадцать, все еще впереди.
Он перестал всхлипывать. Стал думать, что делать. И тут у него вырвался низкий, хриплый стон, и он в ужасе подумал: «Господи, это я? Это я издаю такие звуки?»
Слезы лились по его щекам. Еще один стон, и еще. Он сжимал трубу и плакал.

* * *

Через сорок минут он сидел в городском парке. Он позвонил домой и сказал Донне, что вернется поздно. Она спросила, что случилось и почему у него такой странный голос. Он сказал, что постарается вернуться до темноты, и попросил забрать Тэда. Прежде чем она успела спросить еще что-нибудь, он повесил трубку.
Теперь он сидел в парке.
Слезы изгнали из его души страх. Осталась злость. Это был следующий пласт знания о случившемся. Но «злость» – не вполне верное слово. Он был разгневан. Он был вне себя от ярости. Какая-то часть его говорила, что в таком состоянии ему опасно идти домой… опасно для них троих.
Было бы хорошо отомстить за эту боль и за слезы, было бы хорошо (признаемся себе в этом) разбить ее лгущее лицо, превратить ее в кровавую маску.
Он сидел возле утиного прудика. На другой стороне шла хитроумная игра «фрисби». Он замечал, что все четверо играющих девочек – и двое из парней – были на скейтах. Скейты этим летом вошли в моду. Рядом молодая девушка толкала тележку с мороженым, орехами и напитками. Лицо ее было необычайно чистым и задумчивым, но когда один из игроков метнул ей диск, она быстро поймала его и пустила обратно. Вик подумал, что в шестидесятые она, наверное, жила бы в какой-нибудь коммуне и прилежно обирала жуков с огорода. Теперь вот подрабатывает в парке. Новые времена.
Иногда они с Роджером уходили сюда перекусить. Особенно первый год. Потом Роджер обратил внимание на неприятный запах и на то, что маленький домик посреди пруда выкрашен в белый цвет не краской, а птичьим пометом. Чуть позже Вик разглядел у берега, среди презервативов и фантиков от жвачки, мирно плавающую дохлую крысу. После этого их прогулки сошли на нет.
В небе над парком парил ярко-красный диск. Образ, вдохновляющий его гнев, никак не хотел исчезать. Это было так же грубо, как слова в мерзкой записке, но он не мог от этого избавиться. Он представлял, как они трахаются в их спальне, на их кровати. Он видел это четко, как в рентгеновских лучах. Она стонала и извивалась от наслаждения, прекрасная, как никогда. Каждый ее мускул был напряжен. Глаза ее потемнели и приобрели то голодное выражение, какое всегда появлялось в них во время хорошего секса. Он знал все ее звуки, все жесты, все изгибы тела. Он думал – думал раньше,  – что их знает только он. Этого не знали даже ее отец с матерью.
Потом он представил, как этот мужчина входит в нее. Он вздрогнул, это еще более усилило его ярость.
Диск опять взлетел и опустился. Вик глазами проследил его полет.
Конечно, он подозревал. Но подозрение – не знание. Он мог написать исследование о различии между этими понятиями. Это случилось в момент, когда он уже начал думать, что его подозрения беспочвенны. А если и нет, то лучше ничего не знать. Не так ли? Если человек проходит через темную комнату с открытым люком посередине, он даже не знает, как близко к опасности он находится. И не боится. Даже в темноте.
Что ж, он не упал в люк. Его туда толкнули . Теперь стоял вопрос: что делать? Его гнев и боль еще не остыли, сознание никак не могло примириться с фактом, что это его жена изменяла ему, едва он ступит за порог, когда Тэда не было дома…
Опять начали наплывать образы – смятые простыни, переплетенные тела. На ум приходили самые грубые словечки, сбегались, как толпа зевак на место катастрофы.
«Мою жену! – думал он, содрогаясь, сжимая кулаки. – Он трахал мою жену!»
Но эта его гневная часть знала, что он ничего не сделает с Донной. Конечно, он мог взять Тэда и уехать. Ничего не объясняя. Пусть попробует остановить его, если посмеет. Взять Тэда, поехать в мотель, обратиться в суд. Обрезать концы и не оглядываться назад.
Но если он прямо так возьмет Тэда в охапку и потащит в мотель, ребенок ведь испугается. Ему надо будет что-то объяснять. Ему всего четыре, но этого достаточно, чтобы понять, что происходит что-то нехорошее. Потом еще эта поездка – Бостон, Нью-Йорк, Кливленд. От нее нельзя было отказываться, старый Шарп с сыном ждут объяснений. И он не один. У него компаньон, и у этого компаньона жена и двое детей. Даже в своем нынешнем состоянии Вик сознавал ответственность перед Роджером и «Эд Уоркс».
И был еще вопрос, хотя он и не желал его себе задавать: действительно ли он хочет взять Тэда и уехать, не выслушав ее объяснений? Он сомневался в этом. Скорее он считал, что именно с помощью Тэда можно отомстить ей больнее всего. Но хотел ли он превратить своего сына в орудие пытки? Еще раз нет.
И другие вопросы.
Записка. Подумай об этой записке. Не только о содержании, об этих шести строчках, о самом факте. Кому-то понадобилось убить курицу, несущую золотые яйца. Зачем любовник Донны это сделал?
Потому что курица перестала нестись, конечно. И таинственного незнакомца это взбесило.
Отвергла ли его Донна?
Он пытался подобрать другие причины и не мог. В конце концов разве нарочитая грубость записки – не давно известный элемент провокации? Если ты меня больше не хочешь, лишись и того, кого ты хочешь. Нелогично, но зачем искать логику? Он вспомнил, что в последние дни атмосфера в доме стала иной. Облегчение Донны чувствовалось почти на ощупь. Она отвергла незнакомца, и он решил отомстить ей анонимной запиской.
И последний вопрос: что это меняет?
Он опять вытащил записку из кармана и повертел в руках, не раскрывая. Он смотрел на красный диск, взлетающий в небо, и думал, что ему делать.

* * *

– Что за черт? – спросил Джо Кэмбер.
Он выговорил это раздельно, почти механически. Он стоял в двери, глядя на жену. Черити сидела за столом. Они с Бреттом уже поели. Джо явился с полным кузовом разного хлама, заехал в гараж и там увидел то, что его дожидалось.
– Это мини-кран, – сказала она. Незадолго до того она отправила Бретта поиграть с приятелями. Она не хотела, чтобы он присутствовал при их разговоре. – Бретт сказал, что тебе нужно.
Джо прошел через комнату. Он был худощавым, но крепким и передвигался проворно. Зеленая шляпа на его голове сдвинулась на затылок, обнажая наметившуюся лысину. На лбу его собралась складка. Изо рта несло пивом. Маленькие голубые глазки были суровыми. Он не любил сюрпризов.
– Объясни-ка, Черити.
– Садись. Твой ужин остынет.
Он резко вытянул руку вперед. Твердо сжал ее плечо:
– Что происходит? Ну-ка выкладывай!
– Не злись, Джо. – Она боялась его, но старалась не показывать этого. Во многом он был просто зверем, и если в молодости ей это нравилось, то те времена давно прошли. Годы совместной жизни показали ей, что страх только усиливает его злобу.
– Ты объяснишь мне или нет, Черити?
– Садись и ешь, – сказала она спокойно. – Сейчас расскажу.
Он сел и пододвинул к себе тарелку. Говяжья отбивная.
– С чего это мы стали пировать, как Рокфеллеры? – спросил он.
Она подала ему кофе и сладкий картофель:
– Ты умеешь обращаться с мини-краном?
– Хм, даже не знаю. Он всегда был слишком дорог для меня. – Он начал есть, не спуская с нее глаз. Она знала, что теперь он ее не ударит. Нужно брать быка за рога, пока он не разозлился снова. Если он опять соберется бить ее, то только после того, как напьется с Гэри Педье.
Черити села напротив него и сказала:
– Я выиграла в лотерею.
Его челюсти замерли, потом задвигались снова. Он отправил в рот кусок отбивной.
– Ага, – сказал он. – И завтра старый Куджо начнет выдавать из задницы золотые слитки. – Он ткнул вилкой в сторону пса, без устали расхаживающего по двору. Бретт не взял его с собой: его приятель держал кроликов.
Черити полезла в карман халата, достала копию бланка и протянула Джо.
Кэмбер взял листок и посмотрел на него. Его глаза сосредоточились на цифре.
– Пять… – начал он и осекся.
Черити молча следила за ним. Он не улыбался. Он не кинулся ее целовать. «Для таких людей, – подумала она с горечью, – удача всегда кажется слишком маленькой».
Наконец он поглядел на нее:
– Ты выиграла пять тысяч?
– Минус налоги.
– И как давно ты играешь?
– Я тратила пятьдесят центов каждую неделю… и это гораздо меньше, чем ты тратил на пиво.
– Заткнись, Черити, – сказал он. Глаза его сузились. – Заткнись, или я сам тебя заткну. – Он снова начал есть, и она немного расслабилась. Впервые в жизни она дернула тигра за усы, и он не укусил ее. Пока, во всяком случае. – Когда придут деньги?
– В течение двух недель. Я заплатила за кран из сбережений.
– Ты что, поехала и купила эту штуку?
– Я спросила Бретта, что тебе нужно. Это подарок.
– Ну, спасибо, – буркнул он, продолжая есть.
– Я сделала тебе подарок, Джо. Теперь ты мне сделай. Хорошо?
Он ел и смотрел на нее, ничего не отвечая. Глаза его казались безучастными. Он ел, не снимая шляпы, только сдвинув ее на затылок. Она медленно проговорила, зная, как важна здесь даже интонация:
– Я хочу уехать на недельку с Бреттом. Навестить Холли с Джимом в Коннектикуте.
– Нет, – ответил он кратко.
– Мы поедем на автобусе. Это очень дешево. Не больше трети стоимости этого крана. Останется еще куча денег. Я уже звонила на станцию и узнавала.
– Нет. Бретт нужен мне здесь.
Она сцепила руки под столом, борясь с гневом, но лицо ее оставалось спокойным.
– Ты же обходился без него во время уроков.
– Я сказал: нет, – отрезал он, и она с горечью увидела, что он доволен. Он знал, как ей этого хочется. Ему нравилось причинять ей боль.
Она встала и подошла к раковине, не потому, что ей там что-то было нужно, но чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Ей в глаза глядела первая вечерняя звезда; она включила воду.
Раковина давно пожелтела – вода у них была жесткой. Как Джо. Почуяв ее замешательство, Джо приободрился:
– Пора прививать парню чувство ответственности. Пускай помогает мне вместо того, чтобы все время таскаться к Дэви Бержерону.
– Это я его отправила.
– Ты?  Зачем?
– Потому что я ждала этого, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Но я уже сказала ему, что ты согласен.
– Раз уж ты сказала, объясняйся с ним сама. В следующий раз думай. – Он улыбнулся ей с набитым ртом и потянулся за хлебом.
– Поехали с нами, если хочешь.
– Ну конечно. Только скажу Ричи Симмсу: забудь, старина, что я тебе обещал. И кто сказал, что я хочу глядеть на их рожи? Они сразу показались мне сволочами. Ты любишь их только потому, что сама хотела бы быть такой. – Он постепенно повышал голос. Изо рта у него начали вылетать крошки. Обычно это пугало ее, но не сейчас. Хватит! – И ты хотела бы, чтобы и парень стал такой же сволочью. Ты настраиваешь его против меня. Разве не так?
– Почему ты никогда не зовешь его по имени?
– Ты хочешь, чтобы он не слушался отца, так ведь? – продолжал он, в упор глядя на нее. Его лоб и щеки покраснели. – Так что заткнись.
– Нет. Это еще не все.
– Что-о? – Он даже выронил вилку от изумления. – Что ты сказала?
Она подошла к нему, впервые за годы замужества позволив гневу вырваться на волю. Гнев клокотал внутри – она просто чувствовала, как он обжигает там все. Но говорила она тихо:
– Да, ты так думаешь о моей сестре и о ее муже. Конечно! Посмотри на себя, как ты сидишь вот тут и жрешь, не сняв шляпы. Ты не хочешь, чтобы он видел, как живут другие люди. А я не хочу, чтобы он глядел на тебя и твоих друзей, когда вы ведете себя как скоты. Потому я и не хочу отпускать его с вами на охоту осенью.
Она прервалась. Он так и сидел за столом с недоеденным куском хлеба в руке. Она подумала, что он не кидается на нее только из удивления тем, что она вообще решилась открыть рот.
– Вот я и решила заключить с тобой сделку, – продолжила она. – Забирай этот кран и остаток денег. Я отпущу его с вами на охоту, а ты за это отпусти его со мной в Коннектикут. – Она чувствовала озноб, как будто заключала сделку с дьяволом.
– Ишь ты, – проговорил он удивленно. Он говорил с ней теперь, как с ребенком, которому приходится объяснять самые простые вещи. – Я возьму его на охоту когда захочу. Или ты не знаешь? Он мой  сын, клянусь Богом. Когда  захочу и куда  захочу. – Он улыбнулся этим своим словам.
– Нет, – сказала она.
Он наконец встал. Стул упал на пол.
– Я тебе не позволю, – сказала она. Она хотела отступить, но уперлась в стену. Одно неверное движение, и он ее схватит.
Он медленно вытягивал ремень из брюк.
– Я тебя сейчас выдеру, Черити, – сказал он.
– Я тебе не позволю. Любыми способами. Пойду в школу и скажу, что ты не позволяешь ему учиться. Обращусь к шерифу. И еще… Я сделаю так, что он сам не захочет поехать.
Он уже вынул ремень и теперь легонько помахивал им туда-сюда.
– Пока ему не исполнится пятнадцать, ты можешь утащить его к своим пьяным скотам только с моего разрешения. Давай, бей, если тебе так хочется. Это ничего не изменит.
– Неужели?
– Я тебе это говорю.
Внезапно ей показалось, что он забыл о ней. Так уже бывало раньше. Какая-то мысль неожиданно увлекла его. Она молила Бога, чтобы это обратило его настроение в нужную сторону. Она никогда раньше не вела себя так с ним, и она боялась.
Внезапно Кэмбер улыбнулся:
– Злишься?
Она ничего не ответила.
Он начал всовывать ремень обратно. Потом прошел через комнату своей быстрой походкой, и она содрогнулась при мысли о том, как быстро он мог бы кинуться на нее и пустить в ход ремень. И кто бы мог его остановить? Муж может делать с женой все, что ему вздумается. Она никому бы не пожаловалась. Из-за Бретта. Из-за своей гордости.
Он положил руку ей на плечо, потом провел ниже. Сдавил ей грудь.
– Пошли, – сказал он. – Я тебя хочу.
– Бретт…
– Он не вернется раньше девяти. Пошли, говорю. Должна же ты как-то меня отблагодарить.
Из ее рта внезапно вырвалась совершенно абсурдная фраза:
– Шляпу сними.
Он, улыбаясь, потянул ее за собой. Он улыбался желтыми зубами. На двух передних стояли пломбы.
– Теперь мы можем трахаться на ковре из долларов. Как в каком-то фильме.
Он завел ее наверх, и она ожидала, что он будет груб с нею. Но хотя он, как обычно, любил ее жадно и быстро, груб он не был. Она даже испытала оргазм, в десятый или одиннадцатый раз за время их брака. Потом она лежала рядом с ним, закрыв глаза, чувствуя, как его подбородок касается ее лба. Она с трудом удерживала слезы. Если бы она расплакалась, он мог что-то заподозрить. Она не была уверена в том, что он действительно понял, что случилось.
Позже (за час до того, как вернулся Бретт) он ушел, не сказав куда. Она подумала, что он отправился пить с Гэри Педье. Она лежала в постели, по-прежнему боясь заплакать и думая обо всем этом. Когда скрип двери и лай Куджо возвестили о возвращении Бретта, в небе уже вставала яркая холодная луна. «Луне все равно», – подумала Черити, и эта мысль показалась ей горькой.

– В чем дело? – спросила Донна.
Голос ее был сердитым, почти агрессивным. Они сидели в комнате вдвоем. Вик не успел вернуться вовремя, и Тэд уже спал наверху со Словами от монстров, повешенными над кроватью.
Вик встал и подошел к окну, глядящему в темноту. «Она знает», – подумал он мрачно. Всю дорогу он пытался решить, стоит ли затевать с ней разговор и устраивать скандал… или лучше просто сделать вид, что ничего не случилось. Письмо он порвал и по дороге выкинул обрывки в окно машины. Теперь он мог выбирать. Он видел в темном стекле бледное пятно – отражение ее лица.
Он повернулся к ней, совершенно не зная, что ему говорить.

«Он знает», – поняла Донна.
Эта мысль не особенно удивила ее потому, что последние три часа показались ей самыми долгими в ее жизни. Она услышала знание в его голосе, еще когда он позвонил и сказал, что будет поздно. Сначала она испытала панику – беспомощную панику птицы, залетевшей в гараж. Мысль выделялась жирным шрифтом, как восклицания в книгах: он знает! Он знает! ОН ЗНАЕТ!!  Она кормила Тэда ужином вне себя от страха, пытаясь представить, что будет дальше. «Дальше я вымою посуду, – думала она. – Потом вытру. Потом поставлю на полку. Потом почитаю Тэду сказки. Потом… Не знаю».
Паника постепенно сменилась чувством вины. Потом пришла апатия, сквозь которую пробивались какие-то случайные мысли. Она думала, сделал ли это Стив, или Вик сам догадался. Ей казалось, что скорее всего это Стив, но разве это важно? Еще она радовалась, что Тэд уже спит. Но она не знала, что ждет его утром. И эта мысль вызвала у нее новый приступ паники. Все повторилось.
Он повернулся к ней и сказал:
– Я сегодня получил письмо. Без подписи.
Он не мог продолжать. Опять прошелся по комнате. Она вдруг подумала, как он красив и почему она раньше этого не замечала. Жаль, что он рано поседел. Более молодому это бы даже шло, но Вик уже не молод и…
…и о чем, собственно, она думает? Неужели нет других причин для беспокойства?
И тут она очень тихо, дрожащим голосом, выложила все, как горькое, но необходимое лекарство:
– Это Стив Кемп. Тип, который чинил твой стол. Пять раз. Но не в нашей постели, Вик. Нет.
Вик взял пачку «Уинстона» на столе и уронил ее на пол. Потом поднял, вытащил сигарету и закурил. Руки у него дрожали. Они не глядели друг на друга. «Это плохо, – пронеслось в голове у Донны. – Нужно посмотреть друг другу в глаза». Но она не могла. Ей было стыдно, и она боялась. Он же просто боялся.
– Но почему?
– Это важно?
– Для меня важно. Если ты не хочешь разрыва. Если хочешь, то не важно. Я просто с ума схожу, Донна. Это нужно… потому что, если мы не поговорим об этом сейчас, это может произойти снова. Неужели ты хочешь все разорвать?
– Погляди на меня, Вик.
С трудом он поднял голову. Может, он действительно сходил с ума, как говорил, но она видела в его глазах только страх. Внезапно, как удар кулаком в лицо, до нее дошло, насколько ему сейчас трудно. Его дело погибло, и тут, как гнусный десерт к тухлому главному блюду, угрожал погибнуть и его брак. Она почувствовала прилив тепла и любви к этому человеку, которого порой ненавидела, а в последние три часа боялась. Она надеялась, что он в самом деле думает, что сходит с ума, а не… не то, что отражается у него на лице.
– Я не хочу ничего разрывать, – сказала она. – Я люблю тебя. Может быть, я как следует поняла это только в последние несколько недель.
На минуту она испытала облегчение. Вик опять подошел к окну, потом вернулся. Он сел на диван и посмотрел на нее:
– Тогда почему?
Ее любовь мгновенно перешла в досаду. «Почему?» – вот по-настоящему мужской вопрос. Его диктуют представления о мужественности, возобладавшие в конце двадцатого века. «Я хочу знать, почему ты это сделала». Как будто я машина с неисправным клапаном или робот, у которого перегорели клеммы, и он теперь готовит бифштекс на завтрак, а яичницу – на ужин. Быть может, женщины сходят с ума вовсе не от сексуальных проблем, а из-за этого вот прямого мужского «почему?».
– Не знаю, смогу ли я объяснить. Боюсь, что это прозвучит слишком глупо и тривиально.
– Все же попробуй. Неужели… – Он попытался унять дрожь в руках и наконец выдавил: – Я что, не удовлетворял тебя? В этом причина?
– Нет.
– Тогда в чем? – спросил он безнадежно. – Ради Бога, в чем?
Ну что ж… раз ты спросил… 
– Страх, – сказала она. – Думаю, что это страх.
– Страх?
– Когда Тэд уходил в сад, мне становилось страшно. Он… ну, как это сказать… оживлял дом.
– При чем тут Тэд? – досадливо спросил Вик, и она увидела, что эта апелляция к Тэду рассердила его, он думает, что это обычная женская уловка, чтобы не выкладывать ему действительной причины. Положение накалялось. Они словно передавали друг другу из рук в руки что-то очень хрупкое, что в любую минуту могло упасть и разлететься вдребезги.
– При том, – упрямо сказала она. – Конечно, большую часть дня он был со мной, но тем заметнее контраст. Потому я и начала бояться. Я думала: на следующий год его не будет уже полдня три раза в неделю. Потом весь день. Это время нужно было заполнять. И я боялась.
– И ты решила заполнить часть этого времени, трахаясь на стороне? – спросил он с горечью.
Это больно укололо ее, но она продолжала говорить тихо, не повышая голоса. Он спросил. Нужно было ответить.
– Я не хотела вступать в какой-нибудь дурацкий Больничный комитет и стряпать запеканки для их субботних обедов. Представляю эти лица и одни и те же городские сплетни – круглый год. Неохота было убивать время таким способом.
Теперь слова просто лились из нее. Она не могла их остановить, даже если бы и хотела.
– Мне не нравится ни продавать всякий хлам на распродажах, ни устраивать вечеринки, ни бегать трусцой. Ты… – Она передохнула секунду, чувствуя, что задыхается. – Ты ничего не знаешь о пустоте, Вик. Ты мужчина, и ты работаешь. Мужчины работают, а женщины сидят дома и слушают, как снаружи воет ветер. Иногда кажется, что он воет внутри, понимаешь? Иногда я ставила записи. И все равно слышала этот ветер и думала про всякое. Или мыла раковину и смотрела на глиняный горшочек, который там стоит, и вспоминала, что у моей матери были такие же горшочки, и у тетки, и у моей бабушки, понимаешь?
Он глядел на нее с таким недоумением, что она почувствовала настоящее отчаяние:
– Это чувства,  а не факты, пойми!
– Да, но почему…
– Я и говорю  тебе почему! Говорю, что я достаточно времени провожу у зеркала, чтобы заметить, как меняется мое лицо, и никто уже не примет меня за школьницу и не спросит, имею ли я права. И я боялась. Ведь Тэд пойдет в подготовительный класс, потом в школу, потом…
– Так ты хочешь сказать, что завела любовника из-за того, что чувствуешь себя старой?  – Он смотрел на нее с удивлением, и ей это нравилось. Стив Кемп находил ее привлекательной, и, несомненно, так и было. Но Вик тоже был прав.
Она взяла его за руки и выговорила прямо в его лицо, думая – зная,  – что она еще никогда не говорила так откровенно ни с одним человеком:
– Не только. Я поняла, что ждать от жизни уже нечего. Возможностей с каждым годом все меньше. Для женщины очень важна ее роль. Жена, чудесно. Но ты ведь постоянно на работе, и дома ты тоже работаешь. Ну, еще мать. А еще что? Пойми, каждый год отрезает от жизни новые куски.
Мужчины знают, чего хотят. У них есть к чему стремиться, и, может быть, поэтому так много мужчин умирает в несчастье и раньше срока, но они знают, чего хотят. У них есть дело и в тридцать лет, и в сорок, и в пятьдесят. Они не слышат этого ветра, а если и слышат, то берут копье и кидаются на него, думая, что это ветряная мельница или какой-нибудь чертов великан.
А женщина всегда боится чем-то стать. И пугается вещей. Вот и я боялась всех этих звуков, когда оставалась одна дома. Знаешь, однажды я перестилала постель в комнате у Тэда и думала о своих школьных подругах – где они да что с ними. И тут дверца шкафа вдруг открылась и… Я закричала и выбежала оттуда. Не знаю почему. Мне вдруг представилось, что сейчас оттуда выйдет Джоан Брейди, вся в крови, и скажет: «Я погибла в катастрофе, возвращаясь из пиццерии, когда мне было девятнадцать, а теперь пришла за тобой».
– О Боже, Донна, – сказал Вик.
– Я боялась, вот и все. Боялась, когда смотрела на этот горшочек; боялась, когда думала о прошлом. Ведь единственное место, куда можно сбежать из будущего, – это прошлое. Вот я… Вот я и завела с ним роман.
Она потупилась и внезапно закрыла лицо руками. Ее слова звучали глухо, но разборчиво:
– Это было так глупо. Как будто я опять в колледже. Как сон. Он отгонял этот ветер. Что касается секса, то… мне не было хорошо. Он хороший любовник, но мне не было с ним хорошо. Не могу сказать почему, но знаю, что все равно люблю тебя и понимаю, как я гнусно поступила. – Она опять посмотрела на него, уже плача. – Он поэт… Во всяком случае, так говорил. Я ничего не поняла в тех вещах, что он мне показывал. Он тоже такой… Воображает, что он все еще в колледже и протестует против войны во Вьетнаме. Наверное, потому это и оказался он. Теперь я сказала тебе все. Это не очень приятно, но это так.
– Хотел бы я разбить ему рожу, – сказал Вик. – Наверное, от этого мне стало бы получше.
Она слегка улыбнулась.
– Он уехал. Мы с Тэдом проезжали мимо, и на его витрине не было ничего поэтического, – сказал Вик. Он быстро посмотрел на нее, потом отвел глаза. Она дотронулась до его лица, и он отпрянул. Это было больнее всего, больнее, чем она ожидала. Страх и чувство вины нахлынули опять. Но она больше не плакала. Она думала, что не будет опять плакать еще долго. Шок оказался слишком велик.
– Вик, – сказала она. – Прости меня. Тебе больно, я вижу. Мне очень жаль.
– Когда ты порвала с ним?
Она рассказала ему про тот день, опустив только упоминание о страхе, что Стив мог в самом деле изнасиловать ее.
– Выходит, этой запиской он хотел отомстить тебе?
Она кивнула, слегка покраснев:
– Похоже, что так.
– Пошли наверх, – сказал он. – Уже поздно. Мы оба устали.
– Хочешь меня?
Он медленно покачал головой:
– Не сегодня.
– Ладно.
Они вместе поднялись по ступенькам. Уже наверху Донна спросила:
– Вик, что будет дальше?
– Не знаю.
– Ну хочешь, я напишу: «Обещаю никогда больше не делать этого» – пятьсот раз? Или нам развестись? Что? – Она просто очень устала, но ее голос начал повышаться до опасных пределов. Хуже всего был стыд, и она ненавидела и себя, и его за то, что он заставил ее пережить этот стыд.
– Нам нужно пройти через это вместе, – сказал он, не смотря на нее. Потом поднял глаза, почти умоляюще. – Он ведь был один, правда?
Этот невозможный вопрос он не имел права задавать. Этот вопрос только замутнил ту кристальную ясность, которая возникла было между ними. Она быстро, почти бегом, оставив его сзади, прошла в комнату.
В ту ночь они почти не спали. Меньше всего Вик думал о том, что он забыл позвонить Джо Кэмберу и узнать у него насчет «пинто».

Что до самого Джо Кэмбера, то он сидел с Гэри Педье на одном из его полуразвалившихся стульев. Они пили водку с мартини из тех же стаканов «Макдоналдса». В темноте мерцали светляки, и жимолость, заполонившая двор Гэри, наполняла воздух тяжелым ароматом.
Куджо обычно во время таких вечеринок ходил вокруг, гоняясь за светляками и временами погавкивая. Но сегодня он просто лежал рядом, положив морду на лапы. Они думали, что он спал, но это было не так. Он просто лежал, чувствуя, как боль пронизывает все его тело и снова и снова отдается в голове. Ему было трудно осмыслить то, что выходило за рамки его простой собачьей жизни. Ему снились странные, поразительно реальные сны. В одном из них он кинулся на Мальчика, разорвал ему горло и выгрыз из живота слипшиеся в комок кишки. Он проснулся, скуля и подвывая.
Ему постоянно хотелось пить, но, когда он подходил к своей миске, вода напоминала на вкус ржавое железо. От воды у него ныли зубы, и вспышки боли отдавались в глазах и в голове. Теперь он лежал в траве, не думая ни о светляках, ни о чем другом. Голоса доходили до него откуда-то издалека и не заглушали нарастающей в нем боли.

– Бостон! – Гэри Педье хмыкнул. – Бостон! Что ты собираешься там делать и что там делать мне, скажи, пожалуйста? И на какие шиши мне ехать?
– А ты поройся в своем матрасе, – посоветовал Джо, уже порядком пьяный.
– Там нет ничего, кроме клопов. Зато их хватает. Ну и черт с ним. Налить еще?
Джо протянул ему стакан, и Гэри наполнил его в темноте смесью двух напитков со сноровкой бывалого пьяницы.
– Бостон! – сказал он опять. – Остынь, Джой. – Никто больше в Касл-Роке не называл его «Джой». – Остынь. Ты, наверное, никогда не забирался дальше Портсмута.
– Я был в Бостоне раза два, – настаивал Джо. – Соглашайся, педик, а то я напущу на тебя пса.
– Этого пса не удастся напустить даже на черномазого жулика, – ответил Гэри, наклонившись вперед и потрепав Куджо по голове. – Что говорит твоя жена?
– А она не знает, что мы поедем. Зачем ей знать?
– Ну?
– Она едет с парнем в Коннектикут к своей сестре и к этому козлу, ее мужу. На целую неделю. Она выиграла в лотерею.
– Да-а? И сколько?
– Пять тысяч долларов.
Гэри присвистнул. Куджо в ответ недовольно повел ушами.
Джо изложил Гэри свой разговор с женой и предложенную ей сделку: неделя в Коннектикуте в обмен на неделю охоты с ним осенью.
– И ты хочешь поехать в Бостон и прокутить там денежки, старый кобель, – сказал Гэри. Он хлопнул Джо по плечу и засмеялся.
– А почему бы нет? Знаешь, когда у меня в последний раз был выходной? Я не знаю. Не могу вспомнить. Я собирался дня полтора возиться с трактором Ричи, но с этим краном я управлюсь за четыре часа. Завтра отдам ему машину – и свободен. Была еще кой-какая работа, но она подождет. Скажу всем, что решил немного отдохнуть.
– Ну что ж, если так, я не против. Если только ты одолжишь мне деньжат, пока я не подчищу свои запасы.
– Ладно, – сказал Джо. Гэри был пьяница, но к долгам относился серьезно.
– Я уже года четыре не имел баб, – сказал Гэри мечтательно. – Я ведь оставил свой спермозавод во Франции. А то, что уцелело, иногда работает, иногда нет. Интересно было бы проверить.
– Ага, – сказал Джо, усмехаясь. – И не забывай про бейсбол. Знаешь, когда я в последний раз был на стадионе?
– Ну?
– Девять-сот шесть-десят восьмой год, – проговорил раздельно Джо, наклонившись вперед. Во время этого он разлил большую часть своего стакана. – Еще до рождения парня. Тогда они играли с «Тиграми» и продули «шесть – четыре», кретины.
– Когда ты хочешь ехать?
– Думаю, в понедельник после трех. Утром жена с парнем укатят. Отвезу их на автобус в Портленд. Как раз хватит времени закончить работу.
– На грузовике поедешь или на машине?
– На машине.
Глаза Гэри в полутьме слегка блестели.
– Бабы, бухло и бейсбол, – сказал он. – Черт, это мне нравится.
– Поедешь?
– Ага.
Они рассмеялись, не заметив, как Куджо снова недовольно поднял голову и слегка зарычал.

Утром в понедельник лег туман, такой густой, что Бретт Кэмбер не мог разглядеть из окна старый дуб на другой стороне двора, хотя до него было не больше тридцати ярдов.
Дом еще спал, но ему спать не хотелось. Он отправлялся в путешествие, и все его существо трепетало от этой новости. Он с матерью. Это будет хорошее путешествие, он это чувствовал и в глубине души был рад, что отец не едет с ними. По крайней мере его никто не станет донимать, прививая некий туманный идеал мужественности. Нет, он чувствовал себя очень хорошо. Ему было жалко всех, кто этим чудесным туманным утром не может отправиться в путешествие. Он рассчитывал усесться в автобусе у окна и не упустить из виду ничего, от станции на Спринг-стрит до самого Стрэтфорда. Вечером он долго не мог уснуть, и сейчас, в пять утра, был уже на ногах. Он так боялся проспать… или еще что-нибудь.
Тихо, как только мог, он натянул джинсы, рубашку и кеды. Потом он сошел вниз и налил себе какао. Ему показалось, что бульканье обязательно перебудит весь дом. Наверху его отец повернулся с боку на бок на их с матерью большой двуспальной кровати. Бретт замер и, когда все стихло, поспешил во двор.
В густом тумане особенно четко ощущались все запахи лета, а сам воздух уже был теплым. На востоке, над зубчатой линией сосен, вставало маленькое, серебристое, как луна, солнце. К восьми-девяти часам туман рассеется.
Но сейчас Бретт видел белый призрачный мир, полный тайн, пропитанный запахами свежего сена, навоза и маминых роз. Он различал даже запах жимолости Гэри Педье, почти поглотившей уже ограду на границе их участков под своими белыми гроздьями.
Он медленно пошел в направлении сарая. На полпути он оглянулся и увидел, что дом уже растаял в белесой дымке. Еще несколько шагов, и дом исчез. Он остался один среди тумана и запахов.
Тут раздалось рычание.
Сердце у него подпрыгнуло в груди, и он чуть отступил назад. Первой его панической мыслью, как у ребенка в сказке, было «волк», и он дико огляделся по сторонам. Кругом был один туман.
Из тумана вышел Куджо.
Бретт издал горлом свистящий звук. Пес, с которым он вырос, который безропотно возил пятилетнего Бретта на спине по двору, который терпеливо ждал каждый день школьного автобуса, стоя у почтового ящика… Этот пес лишь отдаленно напоминал призрак, возникший сейчас из тумана. Большие печальные глаза сенбернара теперь были воспаленными и бессмысленными, скорее свиными, чем собачьими. Шерсть его перепачкалась в зеленоватой грязи, будто он бродил по болотам. На морде кривилась ужасная ухмылка, ужаснувшая Бретта. Мальчик почувствовал, как сердце прыгает у него в груди.
Из пасти Куджо стекала длинная лента слюны.
– Куджо? – прошептал Бретт. – Куджо?

Куджо смотрел на Мальчика, не узнавая его – ни лица, ни одежды, ни запаха. То, что он видел, было двуногим монстром. Куджо болел, и все окружающее для него представало в чудовищном обличье. В голове его тупо вращались мысли об убийстве. Ему хотелось рвать, терзать, кусать. Перед ним вставал туманный образ Мальчика, лежащего на земле с разорванным горлом, из которого хлещет теплая вкусная кровь.
Тут монстр заговорил, и Куджо узнал голос. Это же Мальчик, его Мальчик, который никогда не обижал его. Он все еще любил Мальчика и готов был умереть за него. Одного звука его голоса оказалось достаточно, чтобы образы убийства растаяли в окружающем тумане.
– Куджо! Что с тобой?
В последний раз пес, которым он был до роковой встречи с летучей мышью, и нынешний больной пес слились воедино. Куджо неуклюже повернулся и исчез в тумане. Слюна из его пасти стекала в траву. Он перешел на скачущий бег, пытаясь убежать от своей боли, но она побежала вместе с ним, опять наполняя его мыслью об убийстве. Он начал кататься по высокой траве, жалобно скуля.
Мир превратился в безумное море запахов. Куджо чуял их все разом.
Потом он зарычал. Он напал на нужный ему след. Громадный пес, весивший двести фунтов, убежал в туман.

Бретт простоял во дворе еще минут пятнадцать после исчезновения Куджо. Куджо заболел. Съел какую-нибудь отраву. Бретт знал о бешенстве, и если бы он увидел лису или ондатру с такими же симптомами, то сразу распознал бы эту болезнь. Но он не мог даже допустить мысли, что его любимый пес взбесился. Скорее всего это отрава.
Нужно сказать отцу. Отец позвонит ветеринару или сам что-нибудь придумает, как два года назад, когда он плоскогубцами вынул из носа Куджо иглы дикобраза, стараясь не сломать их, чтобы не вызвать воспаления. Да, нужно обязательно сказать отцу.
Но как же путешествие?
Ему не нужно было объяснять, что мать выторговала им эту поездку посредством то ли хитрости, то ли везения, то ли того и другого вместе. Как большинство детей, он чувствовал настроение родителей и знал его возможные колебания, как опытный лодочник мели на реке. Бретт знал, что отец согласился нехотя и поездку можно считать состоявшейся, лишь когда они сядут в автобус. Если он скажет отцу, что Куджо заболел, то не захочет ли он под этим предлогом оставить их дома?
Он неподвижно стоял посреди двора. Впервые в жизни он был в таком недоумении. Потом он начал искать Куджо вокруг сарая, приглушенным голосом повторяя его имя. Родители еще спали, и он знал, как четко слышатся звуки в утреннем тумане. Он не нашел Куджо… и, может быть, к лучшему для себя.

Будильник поднял Вика без четверти пять. Он вскочил и пошел в ванную, про себя проклиная Роджера Брикстона, которому обязательно нужно было явиться в аэропорт за двадцать минут до первого нормального пассажира. Роджер был предусмотрителен и всегда оставлял время про запас.
Он побрился, умылся, проглотил витамин и вернулся в спальню, чтобы одеться. Большая двуспальная кровать была пуста, и он вздохнул. Они провели не очень приятный уик-энд… Фактически ему не хотелось бы еще когда-нибудь пережить такой же. Лица их были обычными – для Тэда, – но Вик чувствовал себя ряженым на бале-маскараде. Ему никогда не нравилось заставлять себя улыбаться.
Они спали в общей кровати, и она впервые показалась Вику маленькой. Они теснились по краям, оставив посередине ничейную полосу. Обе ночи он почти не спал, вслушиваясь в каждый скрип кровати под телом Донны, в шуршание ее ночной рубашки. Он думал, спит ли она на своей стороне пустоты, которая пролегла между ними.
В прошлую ночь они попытались как-то заполнить это пустое место. Секс был умеренно удачным; во всяком случае, никто из них не расплакался. Но Вик был не вполне уверен, что это можно назвать сексом.
Он надел светло-серый летний костюм и взял два чемодана. Один был намного тяжелее другого и содержал документацию по заказам Шарпа. Другая ее часть была у Роджера.
Донна на кухне пекла вафли. Чайник как раз начал шипеть. На ней был старый фланелевый халатик, лицо опухло, как будто сон не снял усталость, а, наоборот, усилил ее.
– А самолеты в такую погоду летают? – спросила она.
– Конечно. Уже видно солнце. – Он указал на довольно бледное солнце и поцеловал ее в шею. – Зря ты так рано поднялась.
– Ничего. – Она раскрыла вафельницу и извлекла оттуда очередную порцию вафель. – Жаль, что ты уезжаешь. Особенно сейчас. После этой ночи.
– Она была не такая уж плохая, правда?
– Не хуже, чем предыдущие. – Горькая улыбка промелькнула на ее лице и тут же исчезла. Она взбила тесто и плеснула его в вафельницу, захлопнув ее крышкой. Пссс. Потом поставила на стол две чашки – на одной написано «Вик», на другой «Донна».
– Ешь вафли. Еще есть клубничное варенье, если хочешь.
Он взял варенье и сел. Варенье он любил. Полил вафли и смотрел, как оно растекается по тарелке. Прекрасно. Но есть ему не хотелось.
Она села напротив со своей порцией вафель. Без варенья. Немного цветочного сиропа, и все. «Как же мы друг друга знаем!» – подумал он.
– Во сколько ты договорился заехать за Роджером?
После продолжительной паузы рассмеялись. Редкий момент, еще более редкий, чем вчерашний странный секс. Он увидел, какие у нее чудесные глаза – серые, как туман за окном.
– Иди быстрее, пока он Тэдди не разбудил, – сказала она.
Он пошел. Конечно же, это был Роджер. Он успокоил его, что он встал, оделся и вот-вот выедет. Он повесил трубку, думая, говорить ли Роджеру про Донну и Стива Кемпа. Наверное, не надо. Не потому, что Роджер плохой советчик, просто он обязательно расскажет все Элсии. А у него было подозрение, что Элсия порядочная сплетница. Мысль об этом снова повергла его в депрессию.
– Старина Роджер, – сказал он, возвращаясь к столу. Улыбка вышла натянутой. Момент искренности был упущен.
– А ваше с Роджером барахло поместится в «ягуар»?
– Конечно. Понимаешь, их машину забрала Элсия, а, черт, забыл позвонить Джо Кэмберу насчет твоего «пинто».
– У тебя были для этого причины, – с легкой иронией возразила она. – Ничего. Я сегодня оставлю Тэда дома. Он шмыгает носом. Пусть посидит дома до конца лета, если ты не против. Когда его нет, мне как-то не по себе.
В ее голосе были слезы, и он не знал, что ответить. Он только беспомощно смотрел, как она вытирала глаза платком.
– Как хочешь. – Он пожал плечами. – Только обязательно позвони Кэмберу. Он обычно дома и все сделает за двадцать минут. Даже если понадобится сменить карбюратор…
– Ты хочешь, чтобы я туда съездила?
– Да, конечно.
– Ладно. Еще вафель?
– Нет, спасибо. – Разговор приобретал сюрреалистический характер. Внезапно он захотел поскорее уехать. Поездка показалась ему совершенно неотложной. Нужно дать всему отстояться. В воображении он уже видел, как лайнер «Дельты» прорезает туман и уходит в синеву.
– Можно вафлю?
Они в изумлении оглянулись. В двери стоял Тэд в желтых пижамных штанишках, с красным полотенцем на плечах. Он был похож на маленького заспанного индейца.
– Как это я не услышала, – удивилась Донна. Тэд не очень-то любил рано вставать.
– Тебя телефон разбудил? – спросил Вик.
Тэд помотал головой:
– Нет, я просто хотел попрощаться с тобой, папа. Ты ведь уезжаешь?
– Я совсем ненадолго.
– Все равно это долго, – мрачно возразил Тэд. – Я отметил день, когда ты вернешься, на своем календаре. Мама мне показала. Еще она сказала, что будет каждый вечер говорить мне Слова от монстров.
– Конечно.
– А ты будешь звонить?
– Каждый день, – сказал Вик.
– Каждый день, – повторил Тэд с некоторым облегчением. Он забрался к Вику на колени и тут же сцапал кусок тоста. – Звони, папа. Особенно вечером.
– Вечером я не могу, – сказал Вик, думая о графике, разработанном Роджером.
– Почему?
– Потому…
– Потому что дядя Роджер – мастер задавать задачи, – вмешалась Донна, давая Тэду тарелку с вафлями. – Иди сюда и ешь. Папа позвонит нам завтра вечером из Бостона и все расскажет.
Тэд уселся на свое место. На его большой пластиковой кружке было написано «Тэд».
– А ты привезешь мне игрушку?
– Может быть. Если ты будешь хорошим. А может, я позвоню и сегодня вечером, если успею.
– Хорошо бы, – мечтательно проговорил Тэд, обильно поливая вафли сиропом. – А какую игрушку?
– Посмотрим, – сказал Вик. Он смотрел, как Тэд уплетает вафли. Он вспомнил, что Тэд любит яйца: – Тэд!
– Что, папа?
– Если бы ты хотел, чтобы люди покупали яйца, что бы ты им сказал?
Тэд подумал:
– Сказал бы, что яйца вкусные.
Вик встретился взглядом с женой, и они еще раз пережили момент одновременного телепатического смеха.
Прощались они недолго. Только Тэд неожиданно расплакался.
– Ты подумаешь обо всем? – спросила Донна, когда он уже садился в «ягуар».
– Да.
Но по пути в Бриджтон за Роджером он думал только об этих двух моментах, когда между ними вновь возникала связь. Два за одно утро – не так уж плохо. Они вместе уже восемь или девять лет – четверть прожитого. Он подумал, как по-дурацки устроены человеческие отношения, сколько приходится вкладывать труда и сил для получения самой скромной отдачи. И как легко все разрушить. Между ними протягивалось много нитей, и, конечно же, далеко не все из них были порваны. Если постараться…
Он включил радио и стал размышлять о бедном старом Профессоре Вкусных Каш.

Джо Кэмбер подъехал к автобусной станции в Портленде без десяти восемь. Туман уже рассеялся, и термометр на здании «Каско-банка» показывал 73 градуса в тени.
Он вел машину в своей неизменной шляпе, готовый наброситься на любого, кто преградит ему путь. Он терпеть не мог ездить в городах. Когда они с Гэри поедут в Бостон, он оставит машину на стоянке, пока не придет время ехать обратно. Можно ходить пешком… или на метро, если не очень дорого.
На Черити были ее лучший брючный костюм зеленых тонов и белая блузка. Еще она нацепила серьги, и Бретта это наполнило удивлением. Он не видел, чтобы мать надевала серьги, кроме как в церковь.
Бретт застал ее одну, когда она поднялась наверх одеться, накормив напоследок мужа завтраком. Джо все больше молчал, односложно отвечая на вопросы, потом вообще прервал разговор, включив радио. Они оба боялись, что это зловещее молчание может взорваться и испортить им всю радость от поездки.
Черити застегивала блузку. Бретт заметил, что она надела лифчик персикового оттенка, и снова удивился – она всегда носила только белое белье.
– Ма? – сказал он.
Она повернулась к нему:
– С тобой что-то не так?
– Нет… нет. Это Куджо.
– Куджо? А что с ним такое?
– Он заболел.
– Что значит «заболел»?
Бретт рассказал, как он вошел в туман и внезапно появился Куджо с красными дикими глазами, весь в грязи.
– И он двигался как-то не так, – закончил Бретт. – Он спотыкался. Нужно сказать папе.
– Нет,  – отрезала мать и довольно больно сжала ему плечи. – Не делай этого.
Он поглядел на нее, удивленный и напуганный. Она ослабила хватку и сказала чуть поспокойнее:
– Ты просто испугался, когда он вышел из тумана. Может, с ним ничего и не случилось. Так ведь?
Бретт пытался подыскать слова, чтобы объяснить ей, как ужасно выглядел Куджо и как ему даже показалось, что пес вот-вот бросится на него. Он не мог найти этих слов. Может быть, не хотел.
– Если что-то и случилось, – продолжала Черити, – так это сущая ерунда. Он, наверное, наскочил на скунса…
– Я ничего не чувство…
– …или гонялся за каким-нибудь кроликом. Может, даже встретил лося на болоте. Или съел какую-нибудь дрянь.
– Наверное, – сказал Бретт с сомнением.
– Твоему отцу только и подавай что-нибудь вроде этого, – сказала она. – Я так и слышу: «Заболел? Ну что ж, это ведь твой пес, Бретт. Смотри за ним. Мне некогда возиться с твоим псом».
Бретт с обреченным видом кивнул. Он и сам об этом думал, наблюдая, как отец уплетает завтрак.
– Если он заметит, то сам позаботится о Куджо. Он любит его почти так же, как ты, хотя никогда не говорит. Если только он увидит, что что-то не в порядке, он отвезет его к ветеринару в Сауз-Пэрис.
– Да, конечно. – Он понимал справедливость слов матери, но радости они ему не прибавили.
Она поцеловала его в щеку:
– Не волнуйся. Завтра позвоним отцу, если хочешь. Скажешь ему, будто случайно: «Как там мой пес, папа?» И все.
– Ага, – сказал Бретт. Он благодарно улыбнулся матери, и она ответила ему улыбкой облегчения. Но это заставило его подумать еще об одном, пока Джо подгонял грузовик к крыльцу и загружал в него их четыре сумки (в одну из них Черити предусмотрительно засунула все их шесть фотоальбомов). Он волновался, что Куджо может подойти к крыльцу и навести отца на подозрения.
Но Куджо не появился.
Теперь Джо остановил грузовик на площади перед станцией, сунул Бретту две сумки поменьше, а себе взял остальные.
– Ты набрала столько вещей – верно, решила вместо Коннектикута отправиться на месяц в круиз.
Черити с Бреттом натянуто улыбнулись. Казалось, Джо шутит, но разве с ним можно быть в этом уверенным?
– Там будет видно, – сказала она.
– Смотри, как бы не пришлось вытягивать тебя обратно моим новым краном, – сказал он без улыбки. – Парень, будешь заботиться о маме?
Бретт кивнул.
– Ну хорошо. – Он смерил мальчика взглядом. – А ты чертовски вырос. Небось не захочешь и поцеловать старика отца.
– Захочу, па. – И Бретт обнял отца и чмокнул в небритую щеку, почуяв запах пота и вчерашней выпивки. Его самого удивила вдруг вспыхнувшая в нем любовь к отцу, чувство, возникавшее в последние два-три года все реже и реже. Эта любовь ни в коей мере не основывалась на повседневном поведении Джо Кэмбера; это было глубинное биологическое чувство, от которого невозможно избавиться, проходящее через всю жизнь.
Отец обнял его в ответ и потом повернулся к Черити. Он пальцем поднял ее подбородок и посмотрел ей в глаза. За приземистым кирпичным зданием уже слышалось гудение автобуса.
– Желаю повеселиться, – сказал Джо.
Глаза Черити наполнились слезами, и она смахнула их быстро, почти сердито.
– Ладно, – сказала она.
Внезапно на его лицо вновь вернулось непроницаемое выражение. Словно опустилось рыцарское забрало. Это опять был обычный Джо Кэмбер.
– Ну-ка, парень, хватай чемоданы! – скомандовал он. – Похоже, они скоро отправятся.
Он не отходил от них, пока весь багаж не был отмечен и уложен в недра автобуса. Потом опять повернулся к Бретту.
– Пошли отойдем, – сказал он.
Черити смотрела, как они уходят. Она села на лавочку, достала платок и стала вытирать лицо. У него вполне могло хватить ума пожелать ей повеселиться, а потом отвести мальчика в сторону и увезти его обратно. Джо в это время говорил:
– Послушай-ка пару советов, парень. Ты можешь, конечно, их и не слушать, но я не был бы твоим отцом, если бы не сказал тебе этого. Первый совет: этот тип, к которому вы едете, Джим, он просто мешок с дерьмом. Я отпустил тебя в эту поездку потому, что тебе уже десять, а в десять лет пора понимать разницу между дерьмом и чайной розой. Поглядишь на него и поймешь. Он ничего не делает, только сидит у себя в офисе и двигает бумаги с места на место. От таких людей все беды в этом мире, потому что они всегда говорят одно, а делают другое. – На щеках Джо выступила краска. – Он просто кусок дерьма. Вот увидишь.
– Хорошо, – сказал Бретт тихо.
Джо Кэмбер немного улыбнулся:
– И еще совет: хорошенько следи за своими карманами.
– У меня все равно нет де…
Кэмбер сунул ему смятую пятидолларовую бумажку:
– Держи. Только не трать все сразу. Дурак и его деньги недолго остаются вместе.
– Ладно. Спасибо!
– Бывай, – сказал Кэмбер. Больше целоваться он не стал.
– Счастливо, папа. – Бретт стоял на обочине и смотрел, как отец влезает в кабину и уезжает. Он видел его живым в последний раз.

В четверть девятого утра Гэри Педье вышел из дома в кальсонах и помочился в заросли жимолости. Где-то в глубине души он надеялся, что в один прекрасный день его моча станет настолько ядовитой, что убьет эту жимолость к чертовой матери. Но этот день еще не настал.
– Ох, моя башка! – простонал он, держась за голову свободной рукой. В глазах плясали красные круги. Сердце гудело, как старый насос, забирающий больше воздуха, чем воды. Желудок отчаянно ныл.
Он повернулся, чтобы вернуться в дом, и в этот момент услышал рычание. Низкий, угрожающий звук исходил откуда-то сзади, где двор переходил в сеновал.
Он быстро обернулся на этот звук, забыв про свою головную боль и про боли в сердце. Он уже давно вернулся с войны, но память мгновенно напомнила ему: «Немцы! Немцы! Ложись!»
Но это были не немцы. Трава расступилась, и появился Куджо.
– Эй, ты чего это ры… – начал Гэри и осекся.
Он видел бешеную собаку двадцать лет назад и до сих пор этого не забыл. Это было на станции «Амоко» к востоку от Мэчиас. Ему тогда исполнилось пятьдесят пять, и он еще разъезжал на мотоцикле. У станции лениво трусил по дороге желтый с пятнами пес. Бока его тяжело вздымались. Слюна бежала изо рта непрерывной струйкой. Глаза дико выкатились. Задние ноги покрылись коркой дерьма. Он скорее плелся, чем шел, словно в него влили целый галлон дешевого виски.
– Жара, вот это что, – сказал заправщик. Он отшвырнул шланг, который держал в руках, и скрылся в маленькой пристройке, прилегающей к гаражу. Он вышел оттуда с револьвером тридцатого калибра, прицелился и открыл огонь. Первая пуля попала слишком низко, перешибив собаке ногу. Тот пес так больше и не двигался, вспомнил Гэри, глядя на Куджо. Только озирался вокруг своими невидящими глазами, словно не понимая, что с ним происходит. Второй выстрел заправщика почти разорвал пса пополам. Кишки красно-черными пятнами брызнули на одну из бензоколонок. В следующую минуту к станции подъехал «додж» с тремя вооруженными людьми. Они высыпали наружу и выпустили еще восемь или девять пуль в мертвую собаку. Через час, когда заправщик закончил ставить фару на мотоцикл Гэри, появился «студебеккер» с экспертом округа. В машине не было дверцы для пассажира. Эксперт, женщина лет тридцати, натянула длинные резиновые перчатки и отрезала то, что осталось от головы собаки, чтобы отослать в Государственную службу здравоохранения.
Куджо выглядел гораздо проворнее того пса, но все прочие симптомы были налицо. «И так близко, – промелькнуло у него в голове. – Черт, успеть бы за ружьем!»
Он начал пятиться.
– Эй, Куджо… Хороший песик, хороший…
Куджо стоял на краю газона, опустив голову, глядя на него в упор своими красными глазами и рыча.
– Хороший…

Для Куджо эти слова не значили ничего. Это были бессмысленные звуки, вроде ветра. Значение имел только запах, исходящий от человека. Он был горячий и острый. Запах страха. Он внезапно понял, что заболел по вине этого человека. Он пошел вперед, рыча все громче.

* * *

Гэри увидел, что пес идет к нему. Он повернулся и побежал. Один укус уже означал смерть. Он вбежал на крыльцо. За дверью – спасение… Но слишком много было выпито долгими зимними вечерами и летними днями. Он слышал, как Куджо догоняет его, а потом, в одно ужасное мгновение, перестал что-либо слышать. И это значило, что Куджо совсем рядом.
Едва он достиг первой ступеньки крыльца, как двести фунтов веса сенбернара ударили его сзади, сбив с ног. Пес добирался до его горла. Гэри пытался подняться. Куджо наступал на него, душа густой шерстью на подбрюшье. Гэри пронзительно закричал.
Куджо укусил его в плечо, его могучие челюсти легко прорвали тонкую кожу, разрывая сухожилия, как нитки. Он не переставал рычать. Хлынула кровь. Гэри чувствовал, как она стекает по руке теплыми струйками. Он повернулся и из всех сил ударил пса кулаком. Тот слегка отступил, и Гэри успел проползти еще три ступеньки. Потом Куджо опять кинулся на него.
Гэри пнул его в живот. Куджо отскочил и оскалился. Из его пасти стекала слюна, смешанная с кровью, и Гэри чувствовал его дыхание, пахнущее гнилью. Гэри ткнул кулаком, попав в нижнюю челюсть собаки. Удачно. Отдача от удара пронизала его плечо, горящее от глубокого укуса.
Куджо снова отступил.
Гэри смотрел на пса, его тощая грудь вздымалась, лицо посерело. Кровь, текущая из плеча, заляпала ступеньки.
– Уходи, сукин сын, – сказал он. – Уходи, уходи, мне начхать на тебя. – Он завопил: – Ты слышишь? Мне начхать на тебя! 
Куджо сделал шаг вперед.

Слова по-прежнему ничего не значили, но запах страха, исходивший от человека, куда-то пропал. Куджо засомневался. Ему было больно, очень больно, и мир вокруг медленно вращался от боли.

Гэри поднялся на ноги. Он кое-как вскарабкался на крыльцо и добрался до двери. Казалось, что в плечо ему впрыснули бензин. В уме вертелось: «Бешенство. Я заразился бешенством!»
Ничего. Сейчас это не главное. Его ружье в шкафу в коридоре. Слава Богу, Черити с Бреттом уехали.
Он нащупал ручку двери и потянул ее на себя, следя глазами за Куджо, пока не вошел и не захлопнул за собой дверь. По телу разлилось чувство облегчения. Его ноги казались резиновыми. На какой-то момент мир вокруг начал расплываться, и ему пришлось прикусить язык, чтобы прийти в себя. Раскисать было некогда. Это можно сделать, когда пес будет мертв. Надо бы закрыть дверь: так он чувствовал бы себя увереннее.
Он повернулся, и в этот миг Куджо со всего маху проломил стеклянную дверь и ворвался в полутемный коридор, глухо рыча.
Гэри вскрикнул и попытался вытолкнуть Куджо из коридора обеими руками, стараясь в то же время не упасть. Какое-то время они словно вальсировали. Потом Гэри, который был на пятьдесят фунтов легче, упал. Он ощутил, как сухой и горячий нос Куджо ткнулся ему в подбородок. Он попытался поднять руки и добраться до глаз пса, когда Куджо перегрыз ему горло. Гэри закричал, чувствуя, как горячая кровь заливает ему шею, думая: «Господи, кровь!» Его руки в последний раз, уже слабея, вцепились в шерсть Куджо. Потом опустились.
Последнее, что он почувствовал, – дурманящий запах жимолости.

– Что ты там видишь?
Бретт оторвался от окна, услышав вопрос матери. Не совсем – он не хотел упустить хоть что-нибудь из открывающегося за окном зрелища. Автобус катил по дороге уже около часа. Они проехали по Миллионному мосту в Южный Портленд (Бретт зачарованно разглядывал два проржавевших суденышка в гавани), выехали на магистраль и теперь пересекали границу Нью-Хэмпшира.
– Все, – ответил Бретт. – А ты что видишь, мама?
Она подумала: «Твое отражение в стекле. Вид у тебя совсем обалделый». Но вслух сказала:
– Ну, разное. Вижу, как мир катится вокруг нас.
– Ох, хотел бы я проехать на этом автобусе до самой Калифорнии. Посмотреть, правда ли там все такое, как написано в учебнике географии.
Она засмеялась и потрепала его по волосам:
– Устанешь смотреть, Бретт.
– Нет. Не устану.
«И действительно не устанет», – подумала она. Внезапно она почувствовала себя совсем старой. Когда она позвонила Холли в субботу утром сообщить об их приезде, Холли обрадовалась, и от ее радости Черити словно расцвела. Странно, что теперь восторг сына вызывал у нее ощущение старости. Хотя…
«Что с ним будет?» – спрашивала она себя, глядя, как на его призрачном лице в стекле одно восхищение сменяется другим. Она пыталась убедить себя, что все не так просто. Конечно, Бретт легко справлялся с учебой в начальной школе. Но что будет потом?
Она вздрогнула и поежилась, не утешая себя мыслью, что в автобусе слишком мощный кондиционер. До высшей школы Бретту осталось всего четыре года.
Внезапно ей захотелось, чтобы она никогда не выиграла бы этих денег или чтобы потеряла билет. Они расстались с Джо всего час назад, но это было впервые со дня их свадьбы в шестьдесят шестом году. Она не думала, что разлука окажется такой трудной. Словно ее привязывала к дому и к мужу резинка, и, едва она отдалится от них, как – вжжик! – и назад, еще на четырнадцать лет.
Она чуть кашлянула.
– Ты чего, мама?
– Ничего. Просто прочистила горло.
Она вздрогнула еще раз, и на этот раз ее руки покрылись гусиной кожей. Она вспомнила строчку из стихов Дилана Томаса, которые они читали в школе (она в свое время тоже хотела учиться в колледже, но отец не позволил – она что, думает, что они так  богаты?). Там было что-то о проклятии любви, и тогда строчка показалась ей довольно дурацкой, но сейчас она поняла. Что же еще было этой невидимой резинкой, если не любовь? Могла ли она положа руку на сердце сказать, что не любит человека, за которого вышла замуж? Что живет с ним только из чувства долга или из-за ребенка (горькая усмешка: если бы она и могла уйти от него, то только из-за ребенка). Что ей было плохо с ним в постели? Что он никогда не был с ней ласков?
И еще…
Бретт смотрел в окно. Не оборачиваясь, он спросил:
– Думаешь, с Куджо все будет в порядке?
– Уверена, – ответила она, не думая об этом.
Впервые она на самом деле думала о разводе – сможет ли она прожить вдвоем с сыном, как они будут жить в такой невообразимой (почти  невообразимой) ситуации. Если они с Бреттом просто не вернутся из этой поездки, поедет ли он за ними, как шутливо угрожал в Портленде? Или оставит Черити в покое и попытается забрать Бретта?
Она обдумывала различные варианты, взвешивала их. Все это было болезненно, но одновременно и немного приятно.
Автобус пересек границу Нью-Хэмпшира и устремился на юг.

Самолет «Дельта-727» взмыл в воздух, пролетел над Касл-Роком – Вик всегда высматривал сверху их дом, но всегда без толку – и взял курс на побережье. До аэропорта Логан было еще двадцать минут.
Там, внизу, остались Донна и Тэдди. Он почувствовал внезапно тоску и одновременно некую безысходность. Ничего у них не выйдет. Когда твой дом рухнул, нужно строить новый, а не склеивать обломки.
Прошла стюардесса. Они с Роджером летели в первом классе, и кроме них там было всего четыре или пять пассажиров, читавших утренние газеты, как Роджер.
– Вам что-нибудь нужно? – спросила она у Роджера с профессиональной ослепительной улыбкой, говорящей, что она просто счастлива мотаться по утрам по маршруту Бангор – Портленд – Бостон – Нью-Йорк – Атланта.
Роджер с отсутствующим видом потряс головой, и она переключилась на Вика.
– А вам, сэр? Конфеты? Апельсиновый сок?
– Вы не могли бы принести стаканчик водки? – спросил Вик, и Роджер удивленно поднял голову от газеты.
Стюардесса не прекратила улыбаться ни на секунду: такое требование было ей не в новинку.
– Вообще-то могу, но зря вы спешите. Скоро мы будем в Бостоне.
– Мне очень нужно, – сказал Вик, и она пошла дальше, мелькая между креслами в своей синей униформе.
– Что с тобой? – спросил Роджер.
– Ты о чем?
– Прекрасно понимаешь. Я никогда не замечал, чтобы ты пил по утрам.
– Я отправляюсь в плавание.
– Какое плавание?
– На «Титанике».
– Дурацкая шутка.
Действительно, дурацкая. Но что делать, если охватившая его депрессия не оставляла места для более удачных. Нужно что-то объяснить Роджеру.
– Послушай, – сказал Вик. – У меня идея насчет «Клубники». Придется долго убеждать Шарпа с сыном, но это должно помочь.
Роджер заинтересовался. Так они всегда работали: Вик подбрасывал новую идею, Роджер отделывал ее и претворял в жизнь.
– А что это?
– Погоди, – сказал Вик. – Скажу вечером.
– Ладно. Если доживем. Слышал? Акции Шарпа упали до восьми пунктов. Как тебе?
– Ага, – пробормотал Вик и опять повернулся к окну.
Туман исчез; пляжи Кеннебанка и Оганквита образовывали прекрасную панораму, как с рекламного плаката – кобальтовое море и буро-желтый песок; потом шел типичный мэнский ландшафт – низкие холмы, поля и узкие полоски леса, тянущиеся к западу. Чудесный вид. Но от этого его депрессия еще усилилась.
«Если я сейчас заплачу, это будет чертовски трудно объяснить», – подумал он мрачно. И все это сделали шесть предложений на листке дешевой бумаги. Этот мир был чертовски хрупким, как пасхальное яйцо. Лишь недавно у него возникала мысль забрать Тэда и уехать. Теперь он думал, застанет ли Тэда с Донной, когда вернется. Не может ли она забрать ребенка и уехать куда-нибудь, хотя бы к матери в Поконос?
Конечно, может. Она может решить, что десяти дней разлуки мало. Лучше как минимум полгода. И она, конечно, заберет Тэда. По закону. Так?
И еще,  шептал вкрадчивый голос внутри него, она может знать, где этот Кемп. Возможно, она решила удрать с ним. Будут вместе искать свое счастливое прошлое . «Вот глупости», – возразил он себе, но не очень уверенно.
До того как самолет приземлился в Логане, он выцедил последние капли водки. Легкое опьянение немного уменьшило его депрессию, но, кто знает, может, это было даже хуже.
Может быть.

* * *

Джо Кэмбер оглядел гараж с удивлением. Он сдвинул свою зеленую шляпу на затылок, посмотрел на то, что лежало на полу, заложил пальцы в рот и свистнул:
– Куджо! Эй! Куджо, ко мне! 
Он свистнул еще раз, потом присел на корточки. Куджо придет, никуда не денется. Он никогда не убегал далеко. Но как он додумался до такого?
Пес нагадил на пол гаража. Он никогда еще не выкидывал таких номеров, даже щенком. Пару раз в детстве он выдирал обивку из стула, сгрыз тапочки, но такого… Джо подумал было, что это какой-нибудь другой пес, но быстро отогнал эту мысль. Куджо был самым большим псом в Касл-Роке, и никто, кроме него, не смог бы навалить такую кучу. Джо подумал, не стала ли эта акция протестом против отъезда Черити и Бретта – такое тоже бывает.
Он взял этого пса в уплату за работу в семьдесят пятом году. Заказчиком был одноглазый фермер из Фрайбурга по имени Рэй Кроуэлл. Этот Кроуэлл знал толк в собаках – выращивал их, обучал и мог бы выгодно сбывать, если бы не отпугивал клиентов своей грубостью.
– Мне нужно поставить новый мотор на грузовик, – сказал Кроуэлл ему той весной.
– Ага.
– Мотор у меня есть, но заплатить я не могу. Дела идут плохо.
Они стояли возле гаража Джо. Бретт, тогда пятилетний, выглядывал из двери, а Черити развешивала белье во дворе.
– Что ж, это плохо, Рэй, – сказал Джо, – ведь я не работаю бесплатно. Я не благотворительное общество.
– Миссис Бисли вот-вот ощенится, – сказал Рэй. Миссис Бисли была сукой сенбернара. – Что скажешь, если я дам тебе одного щенка.
– Зачем мне щенок? Особенно такой большой? Эти чертовы сенбернары – просто машины для жранья.
– Тебе  пес не нужен, – сказал Рэй, увидев Бретта, который теперь возился в траве, поглядывая на мать, – но твоему парню может понадобиться.
Джо открыл было рот и закрыл его опять. Они с Черити никогда не предохранялись, но других детей, кроме Бретта, у них все равно не было. Иногда в голове у Джо возникал вопрос: не чувствует ли Бретт себя одиноким? Кто его знает. Может, Рэй Кроуэлл и прав. У Бретта скоро день рождения. Отчего бы и не подарить ему щенка?
– Я подумаю, – сказал он.
– Ладно, только побыстрее, – заметил Рэй. – Я могу пойти и к Вику Каллагэну в Норз-Конвей. Он работает не хуже тебя.
– Посмотрим, – упрямо сказал Джо. Гнева Рэя Кроуэлла он не боялся.
Чуть позже менеджер местной компании привез к Джо свой «сандерберд» наладить трансмиссию. Дело было пустяковым, но он метался вокруг машины, как встревоженная квочка, пока Джо сливал тормозную жидкость, заливал опять и закреплял ремни. Машина была что надо, это верно, модель шестидесятого года. Когда он закончил работу, слушая откровения менеджера, фамилия которого была Донован, о том, что купить эту машину его упросила жена, ему в голову пришла идея.
– Я тут хочу завести собаку для сына, – сказал он, вручая готовую работу.
– Да? – вежливо осведомился Донован.
– Ага. Сенбернара. Он еще щенок, но, когда вырастет, будет много жрать. Вот я и хочу предложить вам сделку. Вы обеспечиваете меня собачьими консервами, любыми, а я взамен бесплатно чиню вашу «птичку» всякий раз, когда понадобится.
Донован с радостью согласился. Джо тут же позвонил Рэю Кроуэллу и сказал, что решение принято. И когда Бретту исполнилось шесть лет, Джо удивил и его, и мать, сунув в руки мальчику вертящегося и скулящего щенка.
– Спасибо, па, спасибо! – завопил Бретт, кидаясь на отца и покрывая его небритые щеки поцелуями.
– Ладно, – буркнул Джо. – Только ухаживать за ним будешь сам. Это твой пес, а не мой. Если он где-нибудь нагадит, я выкину его вон.
– Хорошо, папа… Я обещаю!
И он сдержал обещание. Куджо прочно обосновался в семье Кэмберов, став одним из ее членов (а не просто «машиной для жранья», чего боялся Джо).
Он быстро научился вести себя… И вот теперь Джо оглянулся, держа руки в карманах. Куджо нигде не было.
Он вышел и свистнул еще раз. Чертов пес, небось побежал к ручью охладиться. Джо его понимал. В тени было уже не меньше восьмидесяти пяти градусов. Но скоро он вернется, и Джо ткнет его носом в это безобразие. Он простит Куджо, если это в самом деле тоска по уехавшим, но допускать такое впредь…
Новая мысль пришла к нему в голову. Джо провел рукой по лбу. Кто будет кормить Куджо, когда они с Гэри уедут?
Он мог наложить ему еду в старое свиное корыто, но, если пойдет дождь, все пропадет. А если поставить его в сарае, Куджо может опять нагадить на пол. Потом, что касается еды, Куджо не знает меры. Он сожрет все за два дня, а потом будет слоняться вокруг голодный.
– А, черт, – пробормотал Джо.
Пес не появлялся. Может, знает, что Джо нашел его кучу, и боится. Куджо соображал неплохо, а такие вещи собаки всегда чувствуют.
Джо взял лопату и убрал дерьмо, потом посыпал место чистящим средством и залил водой. Сделав это, он взял маленький блокнот, куда записывал неотложные дела. На очереди стоял трактор Ричи, но с мини-краном он легко одолеет. Машину учителя можно отложить на потом, как и с полдюжины других заказов.
Он вошел в дом (он не хотел проводить телефон в гараж: это обошлось бы в приличную сумму) и стал звонить клиентам, предупреждая, что ему придется опять отлучиться на несколько дней по делу. Пусть не беспокоятся, он вернется и все им сделает. А уж если один или двое вдруг захотят обратиться в другое место, ему наплевать.
Обзвонив всех, он опять пошел в сарай. Нужно было побыстрее сделать работу. Владелец трактора обещал заехать днем. Джо взялся за дело, думая о том, как тихо в доме без Бретта и Черити… и без Куджо. Обычно сенбернар лежал у двери гаража, глядя на то, как Джо трудится. Иногда Джо говорил с ним, и Куджо все внимательно выслушивал.
«Все бросили», – думал он теперь с досадой. Все трое. Он посмотрел на место, куда нагадил Куджо, и недовольно покачал головой. Потом снова подумал, как быть с кормлением пса, и опять не мог решить. Ладно, надо позвонить старому педику. Может, он знает кого-нибудь – какого-нибудь мальчишку, – кто согласился бы заходить к ним и кормить Куджо.
Он кивнул и включил радио на полную громкость. Он никогда его не любил, но по крайней мере оно забивало молчание. И хотя в доме раз десять звонил телефон, он его не услышал.

Тэд Трентон утром играл у себя в комнате с машинками. У него их было штук тридцать – довольно дорогая коллекция, – от семидесятицентовых пластмассовых, что отец покупал ему в аптеке в Бриджтоне вместе с «Таймс» (с этими нужно было обращаться бережно: «Сделано на Тайване») до флагмана его эскадры, большого желтого бульдозера высотой с самого Тэда, когда он стоял на четвереньках.
Он сажал в кабины машинок разных человечков – круглоголовых уродцев из наборов «Плэйскул» или солдатиков. Иногда он играл в войну, иногда в полицейских и гангстеров (отец с матерью водили его смотреть «Белое сияние» и «Лихорадку на белой полосе», и ему очень нравилось), а иногда в игру, которую выдумал сам. Она называлась «Столкновение десяти машин сразу».
Но чаще всего он играл в игру, не имеющую названия. Она заключалась в том, что он вываливал все машинки из коробки и выстраивал их рядами, имитируя стоянку на единственной знакомой ему улице. Потом он медленно вел их к противоположной стене и ставил их там. Иногда эта операция повторялась раз десять – пятнадцать без устали.
И Вику, и Донне эта игра не нравилась. Их беспокоило такое бесконечное, почти ритуальное, повторение. Они не раз спрашивали его, что это за игра, и он не мог ответить. В его словаре не находилось слов. Если бы они были, он объяснил бы родителям, что он таким образом осуществляет свою медитацию.
Теперь он играл в эту игру и думал, что что-то не так.
Глаза его автоматически – бессознательно – обращались к дверце шкафа, но там было тихо. Дверцу плотно закрыли, и, с тех пор как появились Слова от монстров, она больше не открывалась. Нет, что-то не так было в другом месте.
Он не мог понять, что именно. Но, как и Бретт Кэмбер, он хорошо различал изменения токов, исходящих от родителей. На этой реке – он знал – встречались мели, внезапные повороты, водопады. Все, что угодно.
Теперь там что-то было не так. Между его отцом и матерью. Он видел это в том, как они смотрели друг на друга. Как говорили. Это читалось на их лицах и за ними. В их мыслях.
Он закончил выстраивать машины в ряд одной стены, встал и пошел к окну. Коленки немного болели: он уже порядочно времени играл в свою игру. Под окном во дворе мать вешала белье. Часом раньше она пыталась позвонить человеку, который должен был починить «пинто», но трубку никто не брал. Она в раздражении бросила ее. Это случалось с ней редко.
Пока он смотрел, она повесила последние две простыни. Потом посмотрела на них и как-то странно передернула плечами. Ее скрывала двойная полоса белья, но Тэд видел по положению ног, по наклону головы, по почти неуловимым движениям плеч, что мать плачет. Он посмотрел туда еще немного и начал перегонять машины обратно. В желудке у него словно образовалась дыра. Он уже лишился отца, а тут еще и это.
Он медленно передвигал машинки по полу и остановился, когда скрипнула входная дверь. Он подумал, что она сейчас позовет его, но она этого не сделала. Был слышен звук ее шагов по кухне, потом – скрип стула в комнате. Но телевизор не включился. Он подумал, что она просто сидит в комнате – просто сидит,  – и прогнал эту пугающую мысль.
Он закончил выстраивать ряд. В кабине бульдозера восседал его любимый Грейдо, слепо глядя круглыми голубыми глазами на дверцу шкафа, словно он видел в ней что-то ужасное, что-то не…
Тэд испуганно оглянулся на дверцу. Закрыта.
Просто он устал от игры. Он засунул машинки назад в коробку, громко брякая ими, чтобы оповестить, что он собирается смотреть «Пороховой дым» по восьмому каналу. Он подошел к двери и остановился, глядя на Слова от монстров.

Монстры, уходите отсюда!
Вам нечего здесь делать.

Он знал это. Он часто смотрел на эти слова и повторял их про себя по памяти.

Никто из вас не должен трогать Тэда!
Вам нечего здесь делать.

Внезапно, повинуясь какому-то неясному импульсу, он сорвал листок бумаги со стены, бережно сложил его и спрятал в карман джинсов. Чувствуя себя теперь увереннее, он сбежал вниз смотреть на приключения Маршала Диллона.

* * *

Заказчик забрал машину без десяти двенадцать. Он уплатил наличными, которые Джо сунул в свой потертый кошелек, напомнив себе, что нужно заехать в банк и забрать оттуда еще пять сотен.
Тут он вспомнил заодно и про Куджо. Кто будет его кормить? Он залез в свой «форд» и поехал к Гэри Педье. Там он поставил машину у подъезда и поднялся на крыльцо. Приветственные слова мгновенно замерли у него на губах.
На крыльце кровь.
Джо потрогал ее рукой. Застыла, но еще не высохла. Он встал, еще не испуганный. Гэри, наверное, опять набрался и порезал руку стаканом. По-настоящему он забеспокоился, лишь увидев, что входная дверь проломана.
– Гэри!
Молчание. Он подумал: неужели у кого-то поднялась рука на старого Гэри? Или просто кто-нибудь зашел спросить дорогу, а Гэри, как обычно, послал его…
Он поднялся на крыльцо. Там крови было больше.
– Гэри! – позвал он опять, пожелав вдруг, чтобы в руке у него оказалось ружье. Но если кто-то и разбил старому Педику нос или вышиб оставшиеся зубы, он давно уже уехал – у подъезда, кроме ржавого «форда» Джо, стоял лишь белый «крайслер» Гэри.
«Скорее всего он просто порезался, – подумал Джо. – Но хорошо, если он порезал руку, а не глотку».
Джо толкнул дверь. Она, взвизгнув, открылась.
– Гэри!
Опять тишина. Коридор обволакивал приторно-сладкий запах, но сперва он решил, что это жимолость. На полу в коридоре что-то лежало, но из-за темноты Джо не мог разглядеть. Что-то вроде поваленной скамейки или… Но, насколько Джо помнил, у Гэри никогда не было в коридоре никакой мебели. Когда шел дождь, он затаскивал сюда плетеные стулья, но вот уже две недели дождя не было. Кроме того, все стулья на улице, на обычных местах.
И этот запах… Это не жимолость. Это кровь. Много крови. И то, что лежит, – это не скамейка.
Джо нагнулся, потрогал это, и из его горла вырвалось нечто вроде стона. Внезапно воздух в коридоре показался ему спертым и невыносимо горячим. Он отшатнулся, зажав рукой рот. Кто-то убил Гэри. Кто-то…
Он опять посмотрел вниз. Гэри лежал в луже собственной крови. Глаза его бессмысленно пялились на потолок. Горло было разорвано.
Джо всхлипнул. Странно, но он почему-то подумал о Черити. Она уехала в свое путешествие, а он не смог из-за того, что какой-то чокнутый ублюдок сыграл с Гэри в Джека-Потрошителя.
Нужно вызвать полицию. И не думать об этом. О том, как глаза старого Педика вылупились в потолок и как смердит его кровь, смешиваясь с запахом жимолости.
Он встал и пошел на кухню. Телефон висел там на стене. Сейчас он позвонит шерифу Баннермэну и…
Он замер. Глаза выкатились, словно собирались выпасть из глазниц. На полу кухни лежала куча собачьего дерьма, и Джо понял по размерам, кто это сделал.
– Куджо, – прошептал он. – О Господи, Куджо взбесился!
Он обернулся на звук позади себя, мгновенно похолодев. Но в коридоре не было никого, кроме Гэри, Гэри, который сказал накануне, что Куджо не удастся напустить даже на черномазого бандита, Гэри с глоткой, разорванной так, что видны были позвонки.
Нужно что-то сделать. Он пошел назад в коридор, наступил в кровь Гэри, оставляя за собой красные следы, и закрыл дверь. Стало немного легче.
Он пошел назад, обходя лежащее тело, готовый быстро захлопнуть дверь кухни, если там окажется Куджо. Еще раз он горячо пожелал, чтобы под рукой оказалось ружье.
На кухне было пусто. Только занавески легко шевелились ветерком из раскрытых окон. Пахло перегаром. Противно, но куда лучше, чем… Чем тот запах.
Солнечные блики скользили по грязному линолеуму. Телефон – белая пластиковая коробка, захватанная жирными пальцами, – висел на обычном месте.
Джо плотно закрыл за собой дверь. Потом подошел к двум открытым окнам и не увидел за ними ничего, кроме двора с проржавевшими корпусами двух машин – предшественников «крайслера» Гэри. Но он все равно закрыл окна.
Он подошел к телефону. На кухне было жарко, и он быстро вспотел. Рядом с аппаратом висела на веревке засаленная адресная книга.
Джо поднял ее и тут же уронил. Книга шмякнулась о стену. У него слишком тряслись руки. Наконец он поймал ее и открыл. Он мог просто набрать «0», но в растерянности не подумал об этом.
За своим хриплым дыханием и шелестом страниц он не услышал вовремя слабого звука сзади – скрипа двери погреба, когда Куджо толкнул ее мордой.
Он спрятался там после убийства Гэри Педье. В кухне слишком ярко светило солнце, посылая вспышки агонии в его разрушающийся мозг. Дверь в погреб была приоткрыта, и он шагнул туда, в прохладную темноту. Потом он уснул там, а ветерок из окон постепенно закрыл дверь, хотя он оказался не настолько сильным, чтобы защелкнуть ее.
Звуки, издаваемые Джо, снова вернули пса к жизни и к боли. И к слепой ярости. Теперь он стоял у двери за спиной Джо, нагнув голову, с красными горящими глазами, с шерстью, выпачканной кровью и грязью. Язык его начал распухать, и зубы все время болели.
Джо наконец нашел раздел «Муниципальные службы Касл-Рока» и отыскал дрожащим пальцем телефон шерифа. Он потянул руку к цифрам, и в этот момент Куджо зарычал.
Казалось, что сердце выпрыгнуло из груди Джо Кэмбера. Книга выпала у него из рук. Медленно повернувшись, он увидел Куджо, стоявшего у двери.
– Хороший пес, – прошептал он хрипло.
Он ощутил у себя в штанах теплую жидкость, и ее острый запах подействовал на Куджо как сигнал к бою. Он прыгнул. Джо неуклюже отклонился, и пес ударился всем телом о стену, осыпав с нее штукатурку. Он уже не рычал, из его груди исходили неописуемые страшные звуки.
Джо начал отступать к двери. Его рука нащупала один из стульев. Он попытался опереться на него, и в этот момент Куджо опять кинулся на него – слепая машина убийства, клацающая челюстями.
– О Господи, помогите!  – заорал истошным голосом Джо. Он вспомнил Гэри, зажал одной рукой горло, а другой попытался отпихнуть Куджо. Тот моментально отступил, сморщив нос в ужасной гримасе, обнажившей частокол желтых зубов. Потом он кинулся снова.
На этот раз его зубы достали промежность Джо Кэмбера.

– Слушай, хочешь съездить со мной за покупками, а потом пообедать у Марко?
– Конечно! – Тэд вскочил.
– Тогда одевайся.
Она взяла сумку, надела джинсы и голубую рубашку. Тэд подумал, что она очень красивая. Он был рад, не заметив у нее следов слез, иначе он бы тоже заплакал. Он знал, что плачут только малыши, но это не помогало.
Они уже залезли в машину, когда он вспомнил, что «пинто» может сломаться.
– Мама!
– Ну чего?
– А если машина сломается?
– Что? – Она посмотрела на него с удивлением, и он понял, что она просто забыла об этом. Он напомнил ей и расстроил. Это наполнило его чувством вины. Потом она все же улыбнулась ему чуточку хитро – он знал, что эту улыбку она приберегала специально для него.
– Мы же недалеко, Тэдди. Если мамин «пинто» сломается, мы заплатим два доллара и вернемся домой на такси. Ладно?
– Ага, – согласился он и занялся закрыванием двери. Она следила за ним, готовая помочь, и Тэд подумал, что она вспоминает прошлое Рождество, когда он прищемил дверцей ногу и месяц проходил перевязанный. Но он же тогда был маленький, а сейчас ему уже четыре. Сейчас он большой. Она так ему говорила. Потому он улыбнулся в знак того, что дверь – это ерунда.
– Хорошо закрыл?
– Хорошо, – сказал Тэд, но она все равно открыла дверцу и закрыла опять, потому что мамам всегда кажется, что вы все делаете не так.
– Пристегни ремень, – сказала она. – Клапан это или что, но машина барахлит.
Тэд послушно застегнул ремень на плече. Он надеялся, что они не попадут в аварию, вроде столкновения десяти машин сразу. И еще надеялся, что мама больше не будет плакать.
– Паруса подняты? – осведомилась она.
– Паруса подняты, – согласился он, улыбаясь. Это у них была такая игра.
– На горизонте чисто?
– Чисто!
– Тогда вперед! – Она включила зажигание, и машина тронулась с места.
Через милю они оба расслабились. До этого Донна сидела за рулем в тревожном ожидании, и Тэд вел себя так же на своем месте. Но «пинто» вел себя так безукоризненно, словно только что сошел с конвейера.
В магазине Донна накупила провизии на сорок долларов – пропитание для них двоих до возвращения Вика. Тэду достались «Твинклс»: вообще-то они получали каши Шарпа бесплатно, но запас как раз подошел к концу. Этого для нее оказалось достаточным, чтобы вернуться к тревожащим мыслям, стоя в очереди в кассу (Тэд в это время сидел, болтая ногами, в кресле у выхода). Что, если Вик с Роджером лишатся заказов Шарпа и фирма погибнет? На что они тогда будут жить?
Она наблюдала за толстой теткой, роющейся в кошельке у кассы, и ее грызло беспокойство. Может ли это быть? Да нет, конечно же, нет. Они полетят в Нью-Йорк, потом в Кливленд…
Ей не понравились эти мысли, и она решительно отогнала их прочь, прежде чем они привели ее к большему расстройству. В следующий раз не будет покупать кофе и сэкономит три доллара.
Она запихнула сумки с продуктами в багажник, а Тэда в машину, хотела сама закрыть дверь, но потом дождалась, пока это сделает он – понимала, как для него это важно. В прошлом декабре, когда Тэд прищемил дверцей ногу, с ней едва не случился сердечный приступ. Как же она тогда кричала! Вик выскочил из дома в халате и босиком, прямо на снег. Она совсем растерялась, что вообще-то редко бывало с ней в случае опасности, и передала всю инициативу в руки Вика. Он убедился, что нога не сломана, и после повез Тэда в больницу.
Управившись с покупками и Тэдом, она села за руль и включила зажигание. «Вот сейчас накроется», – подумала она, но «пинто» послушно помчал их по улице к Марио, который готовил чудесную пиццу. С трудом припарковав машину на узенькой полоске у тротуара, она вышла, прихватив с собой Тэда. Может быть, Вик и ошибся, может, это все плохой бензин. Ей очень не хотелось ехать в гараж к Джо Кэмберу. Это было чересчур далеко (действительно, восточная глушь), и она немного опасалась этого Кэмбера. Стопроцентный янки, грубый и ворчливый. И этот пес… Как там его? Что-то испанское. Куджо, вот. Так же звали бандита в одном кино, но Донна сомневалась, что Кэмбер окрестил пса в честь этого лихого грабителя банков. Пес казался достаточно безобидным, но она все равно нервничала, когда Тэд подошел к нему. Куджо был достаточно велик, чтобы проглотить мальчика в два приема.
Тэд не очень любил пиццу, поэтому она взяла ему горячий сандвич, а себе – пепперони с сыром. Они сели за столик, с которого открывался вид на дорогу. Она подумала о том, что сейчас делает ее муж, и депрессия опять подкралась к ней… И на этот раз она смогла отогнать ее с трудом.
Они уже почти доехали до дома, слушая Спрингстина по радио, когда машина начала барахлить.
Сначала это были резкие толчки. Она надавила на газ: иногда это помогало.
– Мама? – в тревоге спросил Тэд.
– Все в порядке, Тэд, – сказала она, но это было не так. «Пинто» завибрировал еще сильнее, бросая их на ремни и обратно; мотор затрясся; сумки в багажнике повалились, загремев банками и бутылками. Что-то разбилось.
– Чертово дерьмо! – выкрикнула она в бессильной ярости. Она уже видела за холмом их дом, но сомневалась, что «пинто» сможет добраться туда.
Испуганный Тэд заплакал.
– Заткнись! – закричала она. – Ради Бога, Тэд!
Он заплакал еще сильнее, и его рука потянулась к карману, где были спрятаны Слова от монстров. Дотронувшись до них, он немного успокоился.
Донна решила остановиться, ничего другого не оставалось. Можно было дотащить продукты до дома в старой коляске Тэда, а потом решить, что делать с «пинто».
Как только боковые колеса машины скрипнули по гравию на обочине, мотор дважды кашлянул и затих. Она выключила зажигание, склонилась на руль и расплакалась.
– Ма, – убитым голосом сказал Тэд. «Не плачь», – хотел добавить он и не смог, только беспомощно открыл рот, как в приступе удушья. Он только смотрел на нее и ждал, когда она успокоится. Пораженный и испуганный ее поведением, он внезапно представил, как открывается дверца его шкафа и кто-то сидит там в темноте…
И смотрит.
Наконец она подняла опухшее от слез лицо, отыскала в сумочке платок и вытерла глаза.
– Прости, дорогой. Я кричала не на тебя, а на это… на эту штуку. – Она стукнула рукой по рулю и, охнув, приложила ее ко рту.
– Я же говорил, что она может сломаться, – сказал мрачно Тэд.
– Говорил, – согласилась она. – Ну что, надо вытаскивать все это. В любом случае продуктами мы запаслись, Киско.
– Верно, Панчо, – сказал он. – Я привезу коляску.
Он сбегал за коляской, и Донна перегрузила в нее три сумки, собрав то, что из них выпало. Разбилась бутылка кетчупа, украсив кровавым пятном голубую подстилку багажника. Как будто кто-то сделал там харакири. Неизвестно, удастся ли отстирать это пятно.
Она подвезла коляску к кухонной двери, вытащила продукты и стала думать, нести их в дом или сразу застирать подстилку, когда зазвонил телефон. Тэд сорвался с места, как бегун на старте:
– Алло, кто это?
Он послушал, улыбнулся и протянул ей трубку.
«Ну вот, – подумала она. – Кто-то желает поболтать часа два ни о чем».
– Кто это, дорогой?
– Это папа. Я сразу узнал, – похвалился Тэд.
Сердце ее забилось сильнее.
– Алло, Вик?
– Привет, Донна. – Голос его был напряженным, и это отозвалось в ней болью.
– У тебя все в порядке?
– Конечно.
– Я думала, ты позвонишь позже.
– Я только что со студии. Они делали все ролики Шарпа, и что ты думаешь? Не могут отыскать записи. Роджер рвет на себе волосы.
– Ага. – Она кивнула. – Представляю.
– Это непредставимо. – Он глубоко вздохнул. – Вот я и подумал, что, пока они там ищут…
Он замялся, и ее депрессия сменилась более активным чувством – страхом. Вик никогда не запинался в разговоре. Она подумала о том, как страшно он выглядел в тот вечер, в четверг.
– Вик, ты правда  в порядке? – Она слышала тревогу в своем голосе и хотела, чтобы и он ее слышал; даже Тэд оторвался от книжки с картинками, которую уже успел разложить на полу, и с тревогой взглянул на мать.
– Да, – сказал он. – Я только хотел сказать, что позвонил, пока они там ищут, может, еще позвоню вечером. Как там Тэд?
– Нормально.
Она улыбнулась Тэду. Он улыбнулся в ответ, возвращаясь к своей книжке. «Он устал, и я не буду говорить про эту чертову машину», – подумала она, но внезапно все выложила.
В своем голосе она услышала знакомые жалобные нотки и постаралась их заглушить. Зачем, ради Бога, она ему сказала? Словно хотела добить его сломанным карбюратором и разбившейся бутылкой кетчупа.
– Похоже, это действительно клапан, – сказал Вик. Голос у него был увереннее. Перед ним встала проблема, требующая решения. – Ты звонила Джо Кэмберу?
– Звонила, но его не было дома.
– Может, он был. У него в гараже нет телефона. Обычно жена или сын его зовут. Они, наверное, куда-нибудь уехали.
– Но может быть, и он уехал…
– Может. Но я не думаю. Если люди и могут пускать корни, то Джо Кэмбер как раз из таких.
– Значит, ты советуешь прямо ехать к нему? – спросила Донна с сомнением. Она подумала о долгом пути по дороге номер сто семнадцать и по Кленовой, а там еще тащиться по безымянной дороге до жилища Кэмберов. Выдержит ли это машина?
– Да нет, – сказал Вик. – Может, он в самом деле уехал.
– Тогда что делать?
– Позвони в магазин «Форда» и вызови машину.
– Но…
– Послушай. Вряд ли ты дотянешь двадцать две мили до Сауз-Пэриса. А они могут отбуксировать туда машину сами, если ты им объяснишь ситуацию.
– А это дорого?
– Конечно, – сказал он.
Она еще раз подумала, что зря свалила на него все это. Он стерпел бы все это… кроме ее траханья с заезжим поэтом. Слезы снова навернулись ей на глаза.
– Я попробую, – сказала она, безупречно пытаясь говорить нормальным голосом. – Не волнуйся.
– Ладно… А, черт, Роджер пришел. Он весь в пыли, но, похоже, пленки нашлись. Дай мне Тэда на минутку.
У нее на губах снова повисли испуганные вопросы. Что им делать? Как дальше жить? Поздно. Потратила время на дурацкую болтовню об автомобиле, идиотка.
– Сейчас, – сказала она. – Вик!
– Что? – Его по-прежнему напряженный голос.
– Я тебя люблю. – И быстро, прежде чем он успел ответить, добавила: – Вот Тэд.
Она быстро сунула трубку Тэду и быстро отошла, чтобы он не видел ее слез. Потом стояла на крыльце, глядя на дорогу и сжимая кулаки, чтобы взять себя под контроль. Удивительно, как человеку может быть больно без всяких физических причин.
Сзади она слышала, как Тэд тихо рассказывает отцу, что они ели у Марио, и как «пинто» до самого дома ехал-ехал, а потом… Потом он сказал Вику, что любит его. Потом раздались гудки.
Контроль .
Наконец она смогла повернуться. Пошла на кухню разбирать покупки.

Черити Кэмбер вылезла из автобуса в четверть четвертого. Бретт спустился за ней. Она конвульсивно сжала сумочку, вдруг испугавшись, что не узнает Холли. Лицо ее сестры, все эти годы держащееся в памяти, как фотография («Моя младшая сестра, удачно вышедшая замуж»), вдруг разом забылось, оставив лишь белое пятно в семейном альбоме.
– Ты ее видишь? – спросил Бретт, озираясь по сторонам с интересом, но, конечно, без всякого страха.
– Дай оглядеться! – сказала Черити. – Может, она отошла в магазин или…
– Черити!
Вот и Холли. Фотография ожила в памяти, но теперь на нее наложились реальные черты. Черити сразу бросилось в глаза, что у Холли появились, во-первых, очки, во-вторых – морщины. Немного, но раньше их не было. Рядом с Холли, с любопытством поглядывая на них с Бреттом, стояли мальчик лет пяти и маленькая девочка, штанишки которой оттопыривались, явно показывая, что под ними памперсы.
– Здравствуй, Холли, – сказала Черити таким тонким голосом, что сама удивилась.
Морщин у Холли было в самом деле немного. На ней было темно-синее умеренно дорогое платье, на груди поблескивал маленький изумруд.
Наступило неловкое молчание. Черити почувствовала, что ее сердце наполняется такой радостью, что рядом меркли все сожаления о расходах на поездку. Ведь она была свободна, и свободен был ее сын. И рядом с ней стояли ее сестра и племянники, не на фотографиях, а живые.
Смеясь и плача, две женщины шагнули друг к другу и обнялись. Бретт остался на месте. Девочка, перепугавшись, вцепилась в платье матери, пытаясь, видимо, оторвать ее от этой странной тети.
Мальчик подошел к Бретту. На нем были джинсы и рубашка с надписью «Держись подальше».
– Ты Бретт, мой кузен, – заключил он.
– Ага.
– А я Джим. Как папа.
– Ага.
– Ты из Мэна, – сказал Джим. Сзади Черити с Холли уже взахлеб говорили, перебивая друг друга, обо всем, что случилось с ними за эти годы.
– Ага, из Мэна, – сказал Бретт.
– Тебе десять.
– Ага.
– А мне пять.
– Ну и что?
– А то, что я все равно могу тебе надавать! – И он неожиданно стукнул Бретта в живот, заставив его согнуться пополам от боли.
– Ох, – удивленно выдохнул Бретт. Обе женщины вскрикнули.
– Джимми! – В голосе Холли слышался неподдельный ужас.
Бретт медленно выпрямился и встретил тревожный взгляд матери.
– Ага, можешь, – согласился он, улыбнувшись.
И все. По лицу матери он увидел, что она довольна его поведением.

В полчетвертого Донна решила все же попытаться отвезти «пинто» к Джо Кэмберу. Она пробовала звонить еще, сперва безуспешно, но подумала, что, если Кэмбера и нет, он скоро появится. Вик говорил ей: если работа окажется длительной, Кэмбер может временно одолжить ей какую-нибудь развалюху. Тэда она решила с собой не брать. Если по дороге «пинто» опять сломается, она как-нибудь доберется. Но без Тэда.
Тэд, однако, не согласился.
Поговорив с отцом, он пошел к себе и растянулся на кровати со стопкой книжек «Золотой серии». Минут через пятнадцать он заснул, и ему приснился сон, вроде бы совершенно обычный, не обладающий странной, ужасающей злостью. Во сне он видел мальчика, бьющего по бейсбольному мячу и безуспешно пытающегося попасть по нему битой. На пятом ударе он наконец попал, и тут бита, заклеенная черной изолентой, переломилась. Мальчик поднял обломки и некоторое время сердито смотрел на них, потом бросил в высокую траву на обочине. После этого он обернулся, и Тэд в страхе узнал в нем себя, только лет десяти или одиннадцати. Он был уверен в этом.
Потом мальчик исчез, и в наступившей темноте слышались только два звука: скрип качелей и далекое кряканье уток. На фоне этих звуков из тумана выступил человек… В черном блестящем дождевике, со знаком «стоп» в одной руке. Он усмехнулся, и его глаза блестели, как серебряные монеты. Увидев Тэда, он поднял руку, и тот с ужасом увидел, что это вовсе не рука, это кости, и лицо под капюшоном дождевика было не лицом, а черепом. Это был…
Тэд резко привстал на кровати, весь в поту, тяжело дыша.
Кхх. 
Дверца шкафа тихо открылась. И он увидел за ней что-то, что заставило его выбежать в коридор. Он видел это только долю секунды, но узнал – это не был Фрэнк Додд, убийца женщин в черном дождевике. Это был тот, другой, с красными горящими глазами.
Он не стал говорить об этом матери. Он говорил ей про Дебби, няню, которая сидела с ним в отсутствие родителей. Он не хотел  оставаться с Дебби. Она всегда громко включает плейер, не играет с ним и так далее. Эти аргументы не действовали, тогда Тэд выложил последний козырь – что Дебби может застрелить его. Это вызвало у Донны настороженный смех – мысль о том, что пятнадцатилетняя Дебби, робкая и близорукая, может кого-либо застрелить, казалась нелепой. Тогда Тэд расплакался от бессилия и убежал из комнаты. Ну как он мог объяснить, что Дебби не справится с монстром в шкафу и, если мама не вернется до темноты, он может выйти и сожрать его.
Донна пошла за ним, удивляясь, как она могла оказаться такой толстокожей. Отец уехал, и это его расстроило, а тут еще и мать куда-то собралась. И…
И, может быть, он догадался, что у нас с Виком что-то неладно? Или даже услышал? 
Нет, она так не думала. Это просто расстройство по поводу отъезда отца.
Дверь в комнату была закрыта. Она осторожно постучала. Молчание. Тогда она тихо вошла. Тэд лежал лицом вниз на диване, прижавшись к одной подушке. Так он вел себя только в крайних случаях.
– Тэд!
Он молчал.
– Прости, что я смеялась.
Он поглядел на нее из-за подушки. На глазах блестели слезы.
– Мама, возьми меня с собой, – умоляюще проговорил он. – Не оставляй меня здесь с Дебби.
Она сама готова была расплакаться:
– Дорогой, ты знаешь, куда я еду. Машина может сломаться, и придется далеко идти…
– А я люблю ходить!
– Я знаю, но ты можешь испугаться.
Вспомнив про того, в шкафу, Тэд внезапно крикнул во все горло:
– Я не испугаюсь!  – И рука его машинально потянулась к карману, где лежали Слова от монстров.
– Не кричи так, пожалуйста. Это некрасиво.
– Я не испугаюсь. Я же просто хочу ехать с тобой.
Она в сомнении посмотрела на него, думая: «Это как цепная реакция». Она собиралась уже твердо возразить, что все равно позвонит Дебби и что, если он будет так себя вести, его уложат спать сразу после ужина. Вместо этого она сказала:
– Ладно, поехали. Но если «пинто» сломается, нам придется ехать назад на такси. И тогда изволь не ныть, Тэд Трентон.
– Нет, я не бу…
– Погоди. Не ной и не проси, чтобы я тебя понесла. Понял?
– Да! Да, конечно! – Тэд подпрыгнул на диване, мигом забыв все свои печали. – Поедем сейчас?
– Да, наверное. Или… Не знаю. Сначала нужно приготовить что-нибудь поесть. И термос молока.
– Мы что, всю ночь проездим? – Казалось, его вновь охватили сомнения.
– Нет, что ты, – улыбнулась она. – Просто я не могу дозвониться до мистера Кэмбера. Папа сказал, что он сидит целыми днями в гараже и не слышит, когда ему звонят.
– А у него должен быть телефон в гараже.
– Вот это я ему и скажу. А если там все-таки никого нет, мы подождем и немного перекусим.
– Здорово! Тогда я возьму мою корзину для ленча!
Она захватила пачку сушеного инжира и пару «Слим Джимс» (любимое лакомство Тэда), в придачу завернула в фольгу несколько оливок и кусочков огурца. Потом налила молока в большой термос Вика и в маленький – Тэда.
Почему-то вид этой еды опять вызвал у нее тяжелые мысли. Она подумала, не позвонить ли еще раз Джо Кэмберу. Потом решила, что это не имеет смысла, раз уж они все равно туда едут. Потом снова хотела позвонить Дебби, но Тэд так настаивал…
Дурные предчувствия нарастали. Без всяких видимых причин. Она оглядела кухню, словно пытаясь обнаружить источник своего неудовольствия. Его не было.
– Мы едем, ма?
– Да, – сказала она обреченно. Пришпилила на стену возле холодильника листок из блокнота: «Мы с Тэдом уехали в гараж Дж. Кэмбера. Скоро вернемся». – Готов, Тэд?
– Ага. – Он улыбнулся. – А для кого эта записка?
– Ну может, Джоан зайдет, – сказала она неопределенно. – Или Элисон Маккензи.
– А-а.
Донна взъерошила ему волосы, и они вышли. «Проклятая машина опять не заведется», – мрачно подумала она.
Но машина завелась.
Было 15.45.

Они свернули с дороги номер сто семнадцать на Кленовую дорогу в пяти милях от города. «Пинто» вел себя примерно, и она удивилась, что так разволновалась из-за него. Тем не менее она держала скорость на отметке «сорок» и жалась к обочине, когда кто-нибудь ехал навстречу. Машин на дороге было много: уже начался летний туристский поток. Кондиционера в «пинто» не было, и они открыли оба окошка.
Мимо них промчался «континентал» с нью-йоркским номером, к которому был прицеплен гигантский трейлер. Водитель просигналил, его толстая жена в зеркальных очках свысока оглядела Донну и Тэда.
– Кати-кати! – крикнула Донна, показывая толстухе средний палец. Та быстро отвернулась, а Тэд посмотрел на мать с испуганным удивлением. Донна улыбнулась ему: – Ничего, сын. Все в порядке. Это просто болваны из другого штата.
– А-а.
«Слышал бы меня Вик, – подумала она. – Вот бы порадовался».
Ей самой было смешно. В Мэне чужаки остаются чужаками до могильной плиты, на которой напишут: «Гарри Джонс из Касл-Корнерс, штат Мэн (родом из Омахи, штат Небраска)».
Большинство туристов ехало на восток к Нэплсу или на запад к Бриджтону или Фрайбургу. Через пять миль начались леса, в которых иногда показывались домик или трейлер; дома были в основном, как называл такие ее отец, «ирландскими хижинами». Солнце светило еще ярко, но ей по-прежнему было неуютно, особенно когда они съехали с магистрали на Кленовую дорогу.
На повороте, обозначенном побитой табличкой, располагались два-три домика и трейлер с двориком, поросшим травой. Посреди двора на горшке сидел младенец лет двух. Он ковырял пальцем в носу и с открытым ртом глазел на проезжающие машины. При виде этой картины Донна почувствовала беспричинную дрожь.
Да что с тобой? Прекрати немедленно! 
Лес снова сомкнулся вокруг них. Единственным автомобилем, попавшимся по дороге, был старый «форд-фэрлейн» с ржавчиной вокруг фар, за рулем которого скорчился худосочный паренек без рубашки.
Дорога медленно шла в гору, и в просветах между деревьями они могли видеть панораму западного Мэна между Бриджтоном и Фрайбургом. Вдали, как сапфировое ожерелье, искрилось озеро Лонг-Лэйк. Они вскарабкались на склон очередного холма, когда «пинто» снова начал фыркать и чихать. «Давай, вперед, скотина, о Господи, ну поезжай же!» – только и подумала Донна.
Тэд только крепче обнял свою корзинку с ленчем.
Она начала давить на акселератор, повторяя про себя одни и те же слова, как молитву: давай, давай, давай.
– Ма? Это…
– Тише, Тэд.
Стук в механизме нарастал. Она в бешенстве надавила на газ, и машина, взвыв, рванулась вперед.
– Ай! – вскрикнул Тэд от неожиданности.
Чуть дальше они увидели поворот, обозначенный еще одним побитым указателем: «Дорога № 3». Донна свернула, чувствуя себя победительницей. Насколько она помнила, до дома Кэмберов оставалось чуть больше мили. Если «пинто» теперь испустит дух, они легко смогут дойти пешком.
Они проехали ветхий домишко с ржавеющими во дворе машинами. В зеркальце обзора Донна увидела, что дом почти совсем зарос жимолостью. За домом открылось поле, и машина начала карабкаться на длинный скат холма.
На полпути механизм опять застучал, сильнее, чем прежде.
– Он ломается, мама?
– Да, – подтвердила она мрачно.
Стрелка спидометра съехала с сорока до тридцати. Она, не зная, что делать, перевела селектор трансмиссиии на самую нижнюю отметку, но от этого стук только усилился. Она уже видела дом Кэмберов и красный сарай за ним. В последней попытке она нажала на акселератор, и машина рванулась вперед, отчаянно стуча. Огонек на приборной доске замигал, сигнализируя о том, что «пинто» теряет скорость.
Но они уже были у почтового ящика Кэмберов. На крышке ящика лежала бандероль с ясно читающимся обратным адресом: «Дж. Уитни и K°».
Она автоматически усвоила эту информацию, будучи в тот момент занята другим. Она пыталась дотянуть до стоянки перед домом. Остатки сил «пинто» ушли на то, чтобы подъехать к дверям сарая. Там он застыл окончательно. Тэд поглядел на мать.
Она улыбнулась ему:
– Тэд, мы приехали.
– Ага, – откликнулся он. – А кто-нибудь дома?
За сараем стоял зеленый грузовичок Кэмбера. Она помнила его с прошлого визита. Но в сарае было темно. Она повернула голову и увидела, что в доме тоже нет света. И еще эта бандероль.
На ней стоял адрес компании «Уитни». Она знала, что это такое – ее брат когда-то получал по почте их каталоги. Они продавали запчасти и разную автотехнику. Не было ничего естественней бандероли Джо Кэмберу от «Дж. Уитни и K°». Но если бы он был дома, он бы ее давно забрал.
«Ну вот, никого нет, – подумала она, разозлившись на Вика. – А он говорил: всегда дома, пустил корни у себя в гараже… Всегда дома, кроме случаев, когда он кому-то нужен».
– Ладно, пошли посмотрим. – Она открыла дверь.
– Я не могу отстегнуть ремень, – сказал Тэд, возясь с застежкой.
– Не волнуйся. Сейчас выйду и помогу.
Она вылезла из машины и сделала два шага вперед, чтобы зайти с другой стороны и освободить Тэда. Если Джо все же дома, он должен был увидеть их. Она боялась, как бы он не застал ее врасплох. Смешно, но со времени той безобразной сцены со Стивом Кемпом ей снова стало казаться, что она шестнадцатилетняя девчонка, беззащитная перед каждым встречным нахалом.
Ее сразу поразила тишина. Какие-то звуки, конечно, были, но за все годы в Касл-Роке она так и не привыкла к деревенской тишине. А это была настоящая деревня.
Пели птицы. Где-то невдалеке хрипло каркала ворона. Дул легкий ветерок. Но она не слышала вокруг ни одного автомобиля, или трактора, или косилки. В городе она привыкла к звукам техники, и их полное отсутствие вызвало у нее тревогу.
«Я бы услышала, если бы он работал в сарае», – подумала Донна. Но она слышала только собственные шаги по гравию подъезда и тихий гул, который она определила как жужжание трансформатора на проводах.
Она начала обходить машину, когда в эту симфонию неожиданно включился новый звук. Низкое, угрожающее рычание.
Она замерла, вскинув голову и пытаясь определить источник этого звука. В какой-то момент она не могла это сделать и испугалась не самого звука, а невидимости издающего его существа. Казалось, он был нигде – и везде. Потом сработал какой-то природный радар, и она поняла, что рычание раздается из гаража.
– Мама. – Тэд высунул голову в раскрытое окно. – Я не могу отстегнуть этот…
– Тссс! 
…рычание…
Она шагнула назад, взявшись рукой за крышу машины, еще не испуганная, думая почему-то: «А раньше он так не рычал».
Из гаража Джо Кэмбера вышел Куджо. Донна уставилась на него, чувствуя, как дыхание замирает у нее в горле. Тот же пес. Куджо. Но…
Но он же… 
О Господи!
Глаза пса были устремлены на нее. Красные и воспаленные. Из них сочилась какая-то жидкость. Казалось, он плачет клеем. Шкура была выпачкана грязью и…
…кровью… 
Это кровь, о Господи Боже мой!
Она не могла двинуться. Не могла вздохнуть. Легкие сжал железный обруч. Она слышала выражение «парализованный страхом», но никогда не думала, что так бывает на самом деле. Ее мозг не посылал сигналов ее ногам. Руки ее превратились в беспомощные куски болтающейся плоти. По джинсам потекла моча. Она даже не заметила этого, кроме странного ощущения теплоты.
И пес это понимал. Его ужасные красные глаза ни на миг не выпускали из виду расширенных голубых глаз Донны. Он медленно, почти крадучись, продвигался вперед. Теперь он уже хрустел гравием в двадцати пяти футах от них. Он не прекращал рычать – низкий, ровный звук. И она не могла двинуться с места.
Потом Тэд увидел пса, понял, что его шерсть в крови, и закричал – высокий крик, заставивший Куджо на миг прикрыть глаза. И это ее освободило.
Она неловко повернулась, ударившись ногой о борт, и побежала назад к двери. Куджо взревел от разочарования и бросился за ней. Ее ноги скользили на гравии, и она еле смогла добраться до спасительной дверцы.
Дверца была закрыта. Она сама ее закрыла, после того как вышла. Хромированная кнопка под ручкой блестела ослепительно ярко, как маленькое солнце. «Я ни за что ее не открою, – пронеслось у Донны в голове, и она внезапно поняла, что может погибнуть тут же, сейчас. – Не успею».
Она отчаянно надавила на кнопку, слыша собственное хриплое дыхание и новый крик Тэда. Дверца поддалась. Она почти упала на водительское сиденье. Через миг передние лапы Куджо приземлились на место, где она только что находилась. Она обеими руками вцепилась в дверцу «пинто», плечом упираясь в рулевое колесо. Раздался тяжелый стук, словно кто-то ударил палкой по машине. Внезапно гневное рычание пса оборвалось, и наступила тишина.
«Слава Богу, – истерически подумала она. – Успела, успела, слава Богу…»
И в этот момент уродливая, слюнявая морда Куджо показалась в окошке, в нескольких дюймах от ее лица, подобно монстру из фильма ужасов, сошедшему с экрана. Она видела его страшные зубы, и ей опять показалось, что пес смотрит на нее,  не на случайно оказавшуюся здесь женщину, а на Донну Трентон,  как будто он давно ее ждал.
Куджо зарычал снова; сквозь стекло звук казался тише. Внезапно до нее дошло, что, если бы она не закрыла автоматически окно, выходя из машины (как учил отец: останови машину, подними стекла, выключи зажигание, возьми ключи, закрой машину), ей бы уже перегрызли горло. Ее кровь залила бы руль, сиденье, ветровое стекло…
Она закричала.
Жуткая морда пса исчезла.
Она вспомнила наконец про Тэда и повернулась к нему. Новый страх пронзил ее раскаленной иглой. Он не испугался, а просто лишился сознания. Он лежал на сиденье с белым лицом, расширенными, неподвижными глазами и посиневшими губами.
– Тэд! – Она потерла пальцем его нос, и он слабо застонал. – Тэд, дорогой!
– Мама, – проговорил он слабым голосом. – Как это монстр вылез из моего шкафа? Это сон? Это мне кажется?
– Все будет нормально, – сказала она, пораженная тем, что он сказал про шкаф. – Это просто…
Тут она увидела хвост и спину пса за окном, на этот раз со стороны Тэда.
И окно там было открыто.
Она метнулась туда, прижав Тэда к сиденью, и уже почти достала до окна скрюченными в спазме пальцами, когда громадный нос Куджо вдавился в щель. Его рев заполнил тесное пространство машины. Тэд снова закричал и закрыл голову руками, пытаясь сжаться, спрятаться в живот Донны.
– Мама! Мама! Мама! Сделай что-нибудь! Выгони его! 
Что-то теплое потекло по ее рукам. Она в ужасе поняла, что это смесь слюны с кровью, текущая из собачьей пасти. Изо всех сил она потянула рукоятку вверх… Куджо убрал голову куда-то вниз. Она успела бросить последний взгляд на его дьявольски искаженную морду.
Она закрыла окно окончательно и, постанывая, обтерла руки о джинсы.
О Господи, Дева Мария, о Господи! 
Тэд снова впал в полубессознательное состояние. На этот раз, когда она провела пальцем по его лицу, реакции не последовало.
О Господи, как сильно это на нем отразится?! Ох, Тэд, ну почему я не оставила тебя с Дебби! 
Она взяла его за плечи и легонько потрясла.
– Это мне снится? – снова спросил он, очнувшись.
– Нет, – сказала она. Он всхлипнул. – Ничего, все будет хорошо. Этот пес сюда не залезет. Я закрыла все окна. Он нас не достанет.
Глаза Тэда немного прояснились.
– Тогда поехали домой, мама. Мне страшно.
– Да. Да, коне…
Куджо, как башня, воздвигся на капоте «пинто», заглядывая в ветровое стекло. Тэд опять закричал, царапая маленькими руками себе щеки.
– Он нас не достанет! – крикнула Донна. – Ты слышишь? Не достанет!
Куджо ударился о стекло с тяжелым стуком и стал скрести капот лапами. Потом ударил снова.
– Я хочу домой!  – кричал Тэд.
– Не волнуйся, Тэд. Сейчас поедем.
Тэд уткнул лицо ей в грудь, а Куджо продолжал колотиться о стекло. По стеклянной поверхности стекала слюна. Его мутные глаза настойчиво смотрели на Донну. «Разорву на куски, – говорили они. – И тебя, и мальчишку. Как только смогу забраться в эту жестянку, сожру тебя живьем; ты будешь вопить, а я – отрывать от тебя куски и глотать».
«Бешеный, – подумала она. – Он бешеный».
С медленно нарастающим страхом она смотрела на дом и стоящий рядом грузовик Джо Кэмбера. Что пес с ним сделал?
Она нашла гудок и надавила его. Пес подался назад, едва не потеряв равновесие.
– Не нравится? – крикнула она торжествующе. – Уши болят?
Еще раз нажала на гудок.
Куджо сполз с капота.
– Мама, пожалуйста,  поехали домой.
Она повернула ключ в зажигании. Мотор фыркал… но «пинто» не трогался с места. Наконец она вынула ключ:
– Дорогой, мы не можем. Мы…
– Поехали! Поехали!
У нее заболела голова. Тяжелые толчки шли откуда-то из глубин мозга и болью отдавались во всем теле.
– Тэд, послушай. Машина не заводится. Нужно подождать, пока мотор остынет. Я думаю, потом он поедет. Мы скоро уедем.
Ох, зачем я сразу заехала во двор? 
Она подумала о доме у подножия холма, заросшем жимолостью. Там должны быть люди. Она же видела машины.
Люди! 
Она снова надавила гудок. Три коротких гудка, три длинных, снова три коротких, единственный сигнал азбуки Морзе, знакомый ей со времен герлскаутов. Ее должны услышать. Даже если не поймут, они должны посмотреть, кто это гудит во дворе у Джо Кэмбера.
Где же пес? Она не видела его. Но нет сомнения, что он не ушел далеко.
– Все будет хорошо, – повторила она Тэду. – Только подожди немного.

* * *

Студия «Зримый образ» в Кембридже размещалась в грязном кирпичном здании. На четвертом этаже находился офис, на пятом – две студии, а на шестом и последнем – смотровой зал на шестнадцать мест.
Этим вечером, в понедельник, Вик Трентон и Роджер Брикстон сидели в третьем ряду, сняв от жары куртки и распустив галстуки. Они просмотрели каждый ролик Профессора Вкусных Каш по пять раз. Всего их было двадцать, из этого количества три – со злосчастной «Красной клубникой».
Последний ролик закончился полчаса назад, и механик, пожелав им спокойной ночи, ушел показывать кино в другое место. Через пятнадцать минут к его пожеланиям присоединил свои президент студии Роб Мартин, добавив, что, если он им понадобится, его двери всегда открыты для них. Но вид у него был мрачный.
Не без оснований. Роб потерял ногу во Вьетнаме и открыл студию в конце семидесятого года на страховку. С тех пор она дышала на ладан, подбирая крохи со стола более удачливых и хватких собратьев. Вик с Роджером и имели с ним дело из-за того, что сами действовали таким же образом.
В последний год студия, можно сказать, процветала – и тоже в немалой степени из-за заказов Шарпа. Но после истории с «Клубникой» двое клиентов отозвали заказы, и, если «Эд Уоркс» потеряет заказы Шарпа, «Зримому образу» тоже придется несладко.
Они сидели и молча курили еще минут пять, когда Роджер сказал:
– Меня тошнит. Как вижу этого типа за столом, говорящего: «Ну что ж, все в порядке» – и жрущего кашу, так начинает тошнить. Еле вытерпел все эти ролики.
Он вмял окурок в пепельницу, вделанную в ручку кресла. Выглядел он и правда неважно; лицо приобрело желтоватый оттенок.
– Мне и правда показалось, – сказал он, закуривая новую сигарету, – что он фальшивит. Не то, чтобы нарочно, но… Понимаешь, это как Джимми Картер, который говорит: «Я никогда не солгу вам». Неудивительно, что все эти юмористы так за него ухватились. Теперь он кажется мне таким лицемером…
– У меня идея, – сказал Вик тихо.
– Да, ты что-то говорил в самолете. – Роджер без особой надежды смотрел на него. – Выкладывай.
– Я думаю, нужно сделать еще один сюжет с Профессором. Надо попробовать уговорить старика. Не сына. Только самого Шарпа.
– Ну и что он будет рекламировать на этот раз? Крысиный яд или «Эйджент оранж»?
– Да брось ты. Никто никого не травил.
Роджер саркастически усмехнулся:
– Иногда мне кажется, что ты не знаешь, что такое реклама. Это как таскать волка за хвост. Чуть отпустишь, и он повернется и сожрет тебя.
– Роджер…
– Ведь мы живем в стране, где становится сенсацией, если «биг-мак» весит на десять грамм меньше при контрольном завесе. Какой-то калифорнийский журнальчик вдруг заявляет, что «пинто» слишком легко ломается, и компания «Форд моторс» писает в штаны.
– Не надо про «пинто». У моей жены он все время барахлит.
– …И я говорю, что выпускать сейчас Профессора на экран – все равно что Никсону опять баллотироваться в президенты. Он скомпрометирован,  Вик, пойми это. – Он прервался, глядя на Вика. Тот сохранял невозмутимый вид. – Что ты от него хочешь?
– Чтобы он сказал, что сожалеет.
Роджер обалдело посмотрел на него. Потом откинул голову и рассмеялся:
– Сожалеет?  Вот здорово! Это и есть твоя гениальная идея?
– Погоди, Родж. Дай мне объяснить. Это не то, что ты думаешь.
– Нет. Именно то. Говори что хочешь, но я не могу поверить, что ты это…
– Серьезно. Вполне серьезно. Ты ведь учился. Какова основа любой рекламы? Зачем она вообще нужна?
– Основа любой рекламы – заставить людей поверить, что им нужно то-то и то-то.
– Ага. Совершенно верно.
– Ну и что ты хочешь сказать? Что они поверят Профессору или Никсону, если те пообещают…
– Никсон, Никсон! – воскликнул Вик, сам удивившийся своему раздражению. – Ты употребил это сравнение уже раз двести и не видишь, что оно тут совершенно ни при чем!  Никсон был старый жулик, утверждавший, что он честный человек. А Профессор утверждал, что с «Клубникой» все в порядке, и не знал,  что это не так. Не знал, понимаешь? Поэтому он должен показаться на глаза американцам и объяснить им это. Объяснить, что виноваты изготовители пищевой краски. Что компания «Шарп» здесь ни при чем. Он должен сказать это. И сказать, что он сожалеет, что люди напуганы, хотя никто не пострадал. 
Роджер пожал плечами:
– Что ж, может, в этом и есть смысл. Но ни старик, ни сам на это не согласится. Они хотят поскорее закопать Про…
– Да, да! – крикнул Вик так, что Роджер вздрогнул. Он вскочил и принялся нервно ходить взад-вперед по проходу. – Конечно, и они правы: его надо закопать. Но это не должно быть тайное  погребение! Как будто мы стремимся что-то скрыть, какую-то холеру! – Он склонился к Роджеру, едва не касаясь его лица. – Нам нужно заставить их понять, что Профессора можно закопать только средь бела дня. И только пригласив посетителей со всей страны.
Роджер улыбнулся. Увидев эту улыбку, сменившую прежнее сердито-недоверчивое выражение, Вик был так рад, что даже забыл о Донне и о том, что между ними произошло за последние дни. Работа захватила его, и только потом он удивился, как он мог в тот момент испытывать такое торжество.
– В конце концов все это не раз говорил сам Шарп, – продолжал он. – Но если это скажет Профессор…
– Совсем другой эффект, – пробормотал Роджер.
– Конечно! Старый прием. Сейчас над ним смеются, но если он выступит с публичным покаянием, публика будет растрогана. Как генерал Макартур. «Старые солдаты не умирают».
– Макартур, – тихо повторил Роджер. – Что ж, если удастся…
– Нужно добиться, чтобы удалось. Это как в танке – нужно переть прямо вперед и стоять на своем.
Они просидели там еще около часа, и, когда они возвращались в отель, потные и уставшие, уже совсем стемнело.

– Мама, мы поедем домой? – спросил Тэд.
– Поедем, сынок. Скоро.
Она посмотрела на ключи, торчащие в зажигании. В связке было еще три ключа: от дома, от гаража и от багажника «пинто». На кольце болтался кожаный брелок с выжженным на нем грибом. Она купила этот брелок в апреле в бриджтонском универмаге. Тогда, в апреле, она боялась каких-то призраков, не зная, что реальный страх – это когда тебя с ребенком хочет сожрать бешеный пес.
Она дотронулась до кожаного кружка и отдернула руку.
Она боялась попробовать.
Было четверть восьмого. Солнце светило еще ярко, хотя тень «пинто» уже дотянулась почти до двери гаража. Она не знала, что в это время ее муж и его компаньон смотрят рекламные ролики в Кембридже и что никто не услышал ее сигналов SOS. В книгах, которые она читала, такого никогда не случалось.
В доме у подножия холма должны были услышать звук. Или они там все пьяны? Или владельцы этих двух машин уехали куда-то на третьей? Все может быть. Она попыталась разглядеть дом, но его скрывал отрог холма.
Она снова нажала на гудок. Недолго: она боялась, что сядет аккумулятор. Она еще надеялась, что «пинто» заведется. На что же ей надеяться кроме этого?
Но ты же боишься попытаться, правда? 
Она потянулась к ключам, когда пес показался снова. Раньше он лежал напротив «пинто», теперь прошел в направлении сарая, нагнув голову и волоча хвост. Он шатался, как пьяный. Не глядя в их сторону, он вошел в сарай и исчез из виду.
Она снова протянула руку к ключам.
– Мама, мы поедем?
– Погоди, дорогой.
Она поглядела налево. До двери в дом было шагов восемь. В школе она бегала лучше всех одноклассников и до сих пор регулярно тренировалась. Можно было добежать до дома. Там есть телефон. Один звонок шерифу Баннермэну, и весь этот ужас кончится. С другой стороны, можно попробовать еще раз завести машину… Но это может привлечь внимание пса. Она мало что знала о бешенстве, но помнила, что бешеные животные чрезвычайно чувствительны к звукам.
– Мама!
– Тсс, Тэд!
Восемь шагов. Не больше.
Если даже Куджо следит за ней, она знала – была уверена, – что успеет добежать. Да, телефон. И еще… У такого, как Джо Кэмбер, в доме должно быть ружье. Или даже несколько ружей. Вот было бы приятно разнести башку этому чертову псу!
Восемь шагов.
А что, если дверь заперта?
Рискнуть или нет? 
Сердце ее гулко стучало в груди, пока она думала. Если бы она была одна, она бы не колебалась. Но если дверь окажется запертой, успеет ли она добежать до машины? А если не успеет, что будет с Тэдом? Что, если он увидит, как двухсотфунтовый пес терзает его мать, разрывает ее на куски у него на глазах?..
Нет. Здесь они хотя бы в безопасности.
Попытайся завести мотор! 
Она потянулась к ключам, но часть ее рассудка тут же возразила, что нужно подождать еще, пока двигатель окончательно остынет…
Окончательно? Они и так тут уже три часа!
Она повернула ключ.
Мотор дважды всхлипнул и с ревом завелся.
– Слава Богу! – воскликнула она.
– Мама? – недоверчиво спросил Тэд. – Мы поедем?
– Поедем, – сказала она мрачно, включая трансмиссию.
Куджо выглянул из сарая и встал там, ожидая.
– Чертов пес! – крикнула она. – Победил! – Нажала на газ. «Пинто» проехал фута два и застыл. – Не-е-ет! – закричала она, снова увидев идиотские красные огни. Куджо сделал два шага вперед и стоял теперь там, внимательно следя за происходящим.
Донна выключила зажигание и включила опять. На этот раз машина вообще не завелась. Она изо всех сил жала на педаль и, забыв про Тэда, ругалась последними словами. Куджо все еще смотрел на них.
Потом он лег у подъезда, словно успокоившись на их счет. Она возненавидела его за это еще больше.
– Мама… Ну, мама. 
Откуда-то издалека. Это не важно. Важен сейчас только этот чертов маленький автомобиль. Он должен завестись. Она заведет его простой… силой… воли! 
Неизвестно, сколько времени она просидела за рулем, яростно давя на газ. Каждый раз мотор всхлипывал, но все короче и короче, и наконец замолчал.
Она посадила аккумулятор.
Все.
Она очнулась, словно вынырнула из забытья. Вдруг вспомнился гастроэнтерит, который она подхватила в колледже, – когда, казалось, все ее внутренности вздымаются и падают вниз, и главное – успеть добежать до туалета. В тот момент у нее было ощущение, что какой-то невидимый маляр раскрасил мир заново. Вот и сейчас все цвета показались ей необычайно яркими.
Тэд сидел, прижавшись к креслу, засунув палец в рот и схватившись другой рукой за карман, где лежали Слова от монстров.
– Тэд, – позвала она. – Что с тобой?
– Мама, как ты? – прошептал он.
– Нормально. Ничего. По крайней мере ему нас не достать. Мы скоро поедем. Потерпи.
– Я боялся, что ты сошла с ума.
Она наклонилась к нему и крепко обняла. Волосы его пахли потом и шампунем «Не плачь». Она вспомнила о бутылке этого шампуня, стоящей на второй полке в шкафчике в ванной. Это казалось теперь таким далеким! Увидит ли она еще их ванную?
– Да нет, дорогой, что ты.
Тэд прижался к ней:
– Он ведь не достанет нас?
– Нет.
– Он не… Он не съест нас?
– Нет.
– Я его ненавижу, – сказал он горячо. – Хочу, чтоб сдох.
– Я тоже.
Она выглянула в окно. Солнце уже почти село. При мысли об этом она испытала суеверный страх, вспомнив о том, как в детстве боялась темноты.
Пес наблюдал за ними. Он бешеный, в этом она уже не сомневалась. Его безумные, бессмысленные глаза смотрели прямо на нее.
Это тебе кажется. Просто собака, хоть и бешеная. И так все плохо, а ты еще воображаешь невесть что. 
Так она говорила себе. Чуть позже она себе сказала, что глаза у Куджо, как у некоторых старых портретов – куда бы ты ни пошел, кажется, что они следят за тобой.
Но пес и правда смотрел на нее. И… И в его взгляде она различала что-то знакомое.
Она попыталась отогнать эту мысль, но поздно.
Ты ведь его уже видела. Наутро после первого из ночных кошмаров Тэда, когда ты увидела в шкафу одеяла и его мишку сверху, тебе в первое мгновение показалось, что оттуда глядит кто-то с красными глазами, и это был он, это был Куджо, Тэд оказался прав, только монстр не в его шкафу… Он здесь… 
…прекрати…
…ждал, когда мы… 
Донна, прекрати!
Она посмотрела на пса, и ей показалось, что она поняла, о чем он думает. Простые мысли, повторяющиеся снова и снова в его безумном мозгу: Убей Женщину. Убей Мальчика. Убей Женщину. Убей… 
«Перестань, – мысленно приказала она себе. – Это никакое не привидение из шкафа. Это просто бешеный пес. Скоро ты решишь, что он послан тебе Богом в наказание за…»
Куджо внезапно встал и снова исчез в сарае.
Она хрипло засмеялась.
– Мама! – насторожился Тэд.
– Ничего, ничего.
Она посмотрела в черную пасть гаража, потом на дверь дома. Заперта? Не заперта? Заперта? Она представила себе монету, крутящуюся в воздухе. Орел? Или решка?

Солнце село, от него осталась только бледная полоса у горизонта, не толще белой полосы посередине дороги. Скоро и ее не будет. В высокой траве запели сверчки.
Куджо так и не вышел из сарая.
«Спит? – думала Донна. – Или ест?»
Тут она вспомнила про еду, порылась между сиденьями и извлекла его корзинку и свою коричневую сумку. Термос вывалился, вероятно, когда машина начала дергаться. Она полезла за ним, разбудив уже уснувшего Тэда.
– Мама! Что ты…
– Хочу достать еду, – сказала она. – Термос упал.
– А-а. – Он снова откинулся на кресло и сунул палец в рот.
Она осторожно потрясла термос и услышала звон разбитого стекла. Жалко.
– Тэд, хочешь кушать?
– Я спать хочу, – ответил он сонным голосом, не вынимая пальца изо рта.
Она решила, что трогать его не стоит. Сон был его оружием – может быть, единственным, – и по времени ему уже пора спать. Конечно, дома он бы обязательно выпил перед сном стакан молока с печеньем… и почистил зубы… и попросил бы рассказать сказку…
Она почувствовала слезы, подступающие к глазам, и попыталась прогнать эти мысли. Открыла термос и налила себе молока. Взяла ягоду инжира. После первого куска она вдруг поняла, что страшно проголодалась, поэтому она съела еще три ягоды, четыре или пять оливок и запила это молоком. Потом посмотрела в сторону сарая.
Там появилась черная тень. Куджо.
Он следит за нами. 
Нет, она не верила в это. Как и в то, что она видела образ Куджо в шкафу у своего сына. Не верила… Кроме какой-то ее части. Эта часть таилась в ее подсознании.
Она поглядела в зеркальце обзора на дорогу. Ее не было видно, но она знала, что дорога там и что по ней никто не проедет. Когда они были здесь в прошлый раз втроем на «ягуаре» Вика, они еще смеялись над этим, и Вик рассказал, что не так давно эта дорога вела к городской свалке Касл-Рока, но теперь ее перенесли в другое, более отдаленное место, и дорога оканчивалась знаком, извещающим: «Проезда нет. Свалка закрыта». Кроме Кэмберов, тут никто не жил.
Донна не могла представить, чтобы кому-нибудь взбрело в голову проехаться на старую свалку.
Особенно ночью.
Белая полоса на горизонте померкла, и стало темно. Луны на небе не было.
Невероятно, но и ей захотелось спать. Может, сон был и ее единственным оружием? Что еще оставалось делать? Пес никуда не ушел (по крайней мере она так думала). Мотору нужно остыть. Потом она попробует снова. Так почему бы не поспать?
Бандероль на почтовом ящике. От Дж. Уитни. 
Почему она вдруг подумала об этом? Что в этом такого? Она сунула пластиковую тарелку с оливками и кусочками огурца назад в корзинку и задумалась. От посылки ее ум скоро перешел к другой мысли, показавшейся необычайно яркой и бесспорной ее засыпающему рассудку.
Кэмберы уехали к родственникам в другой город. Может быть, в Кеннебанк или в Огасту. На семейный праздник.
Она представила большой сбор на зеленой лужайке. За громадным столом сидело не менее пяти десятков людей. В сторонке дымилась жаровня с барбекю. Сидящие передавали друг другу жареную кукурузу и домашние бобы, салаты, тарелки с барбекю (у Донны заныло в желудке). Стол был накрыт домотканой скатертью. Во главе его восседала благообразная седая дама… Уже во сне Донна без всякого удивления увидела, что это ее мать.
Там были и Кэмберы, но во сне они оказались вовсе не Кэмберами. Джо Кэмбер был одет в рабочий комбинезон Вика, а Черити – в зеленое шелковое платье Донны. И их сын был точь-в-точь таким, как Тэд, когда он пойдет в пятый класс…
– Мама!
Картина поплыла, начиная рваться на куски. Она попыталась удержать ее, ведь это была счастливая семья, какой у нее никогда не было… и не будет в их с Виком тщательно запрограммированной жизни, с их единственным, тоже запрограммированным, ребенком. С внезапной тоской она подумала, как она не осознавала этого раньше.
– Мама!
Картина померкла. Ну и Бог с ней. Осталась только уверенность – Кэмберы уехали на семейный праздник и скоро вернутся, довольные и сытые после барбекю. И все будет в порядке. Джо Кэмбер с лицом Вика обо всем позаботится. Бог не оставит их.
– Мама! 
Она очнулась и очень удивилась, увидев, что не лежит в своей постели, а сидит за рулем «пинто»… но тут же все вспомнила. Образы родственников, собравшихся за праздничным столом, исчезли, и через пятнадцать минут она уже ничего не помнила из своего сна.
– А? Что?
Внезапно в доме Кэмберов зазвонил телефон. Пес вскочил – громадная, бесформенная тень на фоне сарая.
– Мама, я хочу в туалет.
Куджо заревел. Это был не лай, а именно рев . Внезапно он кинулся на дверь, ударился о нее всем телом, сотрясая косяк.
«Нет, – подумала она, – нет, ну пожалуйста, не надо…»
– Мама, я хочу пи…
Пес вцепился в доски двери. Она слышала хруст дерева.
Телефон прозвонил шесть раз. Восемь. Десять. Потом замолчал.
Она поняла, что все это время сдерживала дыхание, и выпустила воздух одним шумным выдохом.
Куджо стоял возле двери, поставив передние лапы на ступеньки. Он зарычал – кошмарный, низкий звук. После этого обернулся и посмотрел на «пинто». Не увидев ничего подозрительного, он снова ушел в тень, за пределы видимости.
Тэд настойчиво дергал ее за рукав:
– Ма, я хочу писать!
Она беспомощно посмотрела на него.

Бретт Кэмбер положил трубку.
Никто не отвечает. Похоже, его нет дома.
Черити кивнула, не слишком удивившись. Она была рада, что Джим разрешил им звонить не из гостиной, а из его кабинета. В гостиной было слишком много источников шума: широкоэкранный «Панасоник» с видеоприставкой и системой «Атари» для видеоигр и прелестный старый проигрыватель типа «Вурлицер».
– Сидит у Гэри, наверное, – предположил Бретт.
– Ага, – согласилась она, вспомнив взгляды, которыми обменялась с Джо, когда заключала с ним сделку, приведшую их с сыном сюда. Ей не хотелось, чтобы Бретт звонил к Гэри – она очень сомневалась, что ему там ответят. Она подозревала, что два старых пса, обнявшись, воют в данный момент на луну.
– Как ты думаешь, ма, Куджо в порядке?
– Ну, я думаю, папа что-нибудь сделает, если он не в порядке. – Она и правда так думала. – Почему бы тебе не позвонить ему утром? Уже пора спать. Скоро десять. У нас был тяжелый день.
– А я не устал.
– Все равно мы ехали слишком долго. Сейчас дам тебе зубную щетку и полотенце. Помнишь, где туалет?
– Конечно. А ты тоже пойдешь спать, ма?
– Чуть позже. Посижу немного с Холли. Нам о многом нужно поговорить.
– А она похожа на тебя. Ты знаешь?
Черити с удивлением посмотрела на него.
– Ну, немного.
– И этот малыш, Джимми. Как он меня стукнул. – Бретт хихикнул, вспомнив.
– Тебе не было больно?
– Не. – Бретт смотрел на кабинет Джима-старшего: пишущая машинка на столе, ксерокс, папки-скоросшиватели, расставленные по алфавиту. В его взгляде была какая-то холодная оценка, которой она не понимала. – Что ты! Он еще маленький. Он ведь мой кузен?
– Да.
– Близкий родственник. – Казалось, его это позабавило.
– Бретт, тебе понравились дядя Джим и тетя Холли?
– Она – да, а про него еще не могу сказать. Проигрыватель у него хороший. Только… – Он покачал головой с неудовольствием.
– Что такое?
– Он так гордится, – сказал Бретт. – Как малыш игрушкой, понимаешь? Этим проигрывателем.
– Ну, он совсем недавно его купил, – сказала Черити. У нее стали зарождаться подозрения. Что Джо наговорил мальчику, когда отводил его в сторону перед отъездом? – Холли сказала, что Джим с детских лет мечтал о нем. Именно о таком проигрывателе. Люди… Дорогой, люди покупают разные вещи, чтобы доказать себе, что они преуспели в жизни. Так мне кажется. И часто это то, что они не могли купить, когда были бедными.
– А дядя Джим был бедным?
– Не знаю, – призналась она. – Но сейчас они не бедствуют.
– Я только хотел сказать, что он не знает, что с ним делать. Понимаешь, он купил его и нанял людей, чтобы привезти его сюда и чтобы наладить, и теперь говорит, что это его, но я… Не знаю, что-то тут не так.
– Хочешь сказать, что он не сделал его своими руками? – Хотя ее подозрения значительно возросли, голос оставался спокойным.
– Вот! Точно! Он его купил, и теперь это для него, как кредитная карта или…
– Он говорит, что это очень сложная конструкция.
– А папа сделал бы такую сам, – сказал Бретт с гордостью в голосе, и Черити услышала, как где-то далеко внезапно захлопнулась дверь – не в доме, а у нее в сердце.
– Бретт, – ответила она, – не все люди могут заниматься ремонтом, как твой папа.
– Да, я знаю. Но дядя Джим не может сказать, что это его,  только потому, что у него есть кредитная карта. Это неправильно.
Она внезапно разозлилась. Ей захотелось схватить его за плечи и трясти; заорать во весь голос, пока он не поймет правоту. Эти деньги Джим получил не за красивые глаза. Пока его любимый папа паял и клепал, прикладываясь между делом к бутылке, Джим Брукс учился на юриста, лез из кожи вон, чтобы получить диплом.
– Иди спать, – спокойно сказала она. – А то, что ты думаешь про дядю Джима, пусть останется между нами. Но… попытайся понять его, Бретт. Не суди так сразу.
Они прошли через гостиную в кухню, где Холли приготовила какао для них. Джим-младший и крошка Гретхен уже спали.
– Ты дозвонилась? – спросила Холли.
– Нет. Похоже, он сидит у своего друга. Завтра еще попробуем.
– Хочешь какао, Бретт?
– Да, спасибо.
Черити наблюдала, как он садится за стол. Он положил на стол локоть и быстро отдернул, вспомнив, что это невежливо. Сердце ее наполнилось любовью, и страх как будто отошел.
«Время, – подумала она. – Время и перспективы. Дать ему это. Иначе ты потеряешь его».
Но сколько у них времени? Всего неделя, и он вернется назад, под влияние Джо. И когда она села напротив и тоже попросила налить ей какао, в уме у нее снова возникла мысль о возможном разводе.

Во сне к ней пришел Вик.
Он просто приблизился к «пинто» и распахнул дверцу. На нем был его лучший костюм, серая тройка (она всегда говорила, что в ней он похож на Джерри Форда, только с волосами). «Выходите, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Пора домой, пока не настало время вампиров».
Она попыталась предупредить его, сказать, что пес бешеный, но не могла найти слов. И внезапно из темноты вышел Куджо с опущенной головой, рычащий.
«Осторожно! – попыталась она крикнуть. – Он убьет тебя!» Но крик ее был беззвучен.
Но прежде чем Куджо успел бросится на Вика, тот повернулся и ткнул в него пальцем. И тут же шерсть Куджо опала, как сухие листья. Его красные глаза выпали из глазниц и, как бусины, покатились по гравию. Нос разбился о землю, как черное стекло. Через миг возле гаража осталась только гора опавшей шерсти.
«Не бойся, – сказал Вик во сне. – Не беспокойся насчет этого старого пса, это всего-навсего куча шерсти. Ты еще не получала почту? Вот это важно. А пес – ерунда. Так ведь? Почта…»
Его голос исчез в длинном-длинном туннеле, отражаясь эхом. Внезапно голос стал уже не сном, а памятью о сне – она проснулась, и щеки ее были в слезах. Во сне она плакала. Она посмотрела на часы. Четверть второго. Оглянувшись на Тэда, она увидела, что он спокойно спит, так и не вынув палец изо рта.
Почта – вот это важно. 
И внезапно она осознала важность лежащей на почтовом ящике бандероли. Вчера, в понедельник, приносили почту. Сегодня был вторник, и почту должны принести снова.
Слезы облегчения стали скатываться по ее еще не высохшим щекам. Она еле удержалась, чтобы не разбудить Тэда и сказать ему, что все будет нормально, потому что не позже двух – или даже раньше, если отделение недалеко, – этот кошмар закончится.
Почтальон должен приехать, даже если почты для Кэмберов нет, – вот в чем вся прелесть. Это его работа. Он приедет сюда, на свой конечный пункт, и сегодня его встретят здесь слезами, как спасителя.
Она увидела корзину Тэда и вспомнила, что там еще есть еда. Она хотела сберечь ее на случай… Ну, на всякий случай. Теперь в этом не было необходимости, хотя Тэд наверняка проголодается, когда проснется. Она съела остатки огурца. Тэд его все равно не любит. «Странный завтрак для него, – подумала она, улыбнувшись. – Инжир, оливки и „Слим Джим“.
Доедая кусочки огурца, она подумала, что во всей этой истории есть ряд пугающих совпадений. Вик уехал на десять дней – раз. Вик вчера позвонил рано – два. Если бы он позвонил позже, он бы наверняка забеспокоился. И три – Кэмберов не оказалось дома. Всех троих. Остался только пес. Очень мило с их стороны. Они…
Внезапная страшная догадка пронзила ее. Что, если они все трое лежат в сарае? Она попыталась отогнать вставший перед глазами образ, но он возвращался во всей своей неумолимости. Три тела, лежащих рядом, как куклы, пыль вокруг них пропитана кровью, невидящие глаза устремлены к потолку, одежда разорвана.
Прекрати! 
Может быть, первым он схватил мальчика. Остальные были на кухне, услышали крики, выбежали…
Прекрати немедленно! 
…но мальчик был уже мертв, пес перегрыз ему горло, и когда они в ужасе замерли, он подкрался к ним в полутьме и…
Да нет, мужчина должен был успеть схватить ружье и продырявить ему башку, и потом, где машина? У них же была машина. 
Тогда почему никто не приходит покормить пса? Если они все уехали, то должны были кого-нибудь попросить.
В этой мысли крылась пугающая логика. Почему никто не приходит? Когда вы уезжаете куда-нибудь…
Тут пес снова вышел из сарая.
«Вот и ответ, – появилась новая спасительная мысль. – Раз никто его не кормит, ему придется самому поискать себе еду».
Но, с другой стороны, может, пес и не захочет есть. А может, мать с сыном действительно уехали на семейный праздник, а Джо Кэмбер просто валяется где-нибудь пьяный? Все может быть.
Может, он ел что-нибудь в сарае? 
И что он там ел? 
Она отправила в рот последний кусочек огурца и почувствовала боль в желудке. Они оставили псу поесть, прежде чем уехали. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться.
Но перед ней все еще стояла картина пропитанной кровью пыли в сарае.
Хватит. Думай уж лучше о почте. Думай о будущем. Думай о спасении. 
За окном раздался тихий скрежет.
Она не хотела смотреть туда, но голова поворачивалась словно под действием чьей-то невидимой руки. Она услышала хруст связок шеи. Там был Куджо, и он смотрел на нее. Его морда находилась от нее не более чем в шести дюймах. Их разделяло только стекло.
Куджо усмехался.
Она почувствовала, как в ее легких зарождается крик, когда опять подумала, что может прочесть его мысли.
Я до вас доберусь, крошки мои. Думай про почтальона сколько хочешь. Я и его убью, как убил всех троих Кэмберов, как убью тебя и твоего сына. Можешь думать о чем угодно. Можешь… 
Крик рвался наружу, словно был живым существом, а она в это время вспомнила: Тэд хотел писать, и она подняла его вверх и чуть приоткрыла окно, дюйма на четыре, и он сделал это туда, а она смотрела, не идет ли пес; потом она уснула, потом ей представились мертвецы в сарае, потом…
Пес усмехался ей; его звали Куджо, и его укус означал смерть.
Крик рвался наружу.
Но Тэд спит. 
Она изо всех сил стиснула челюсти. Наконец сердце забилось чуть поспокойнее, и крик угас. Она улыбнулась псу и показала ему оба средних пальца на руках, поднеся их к стеклу, чуть затуманенному его дыханием.
– Скотина, – прошептала она.
Пес повернулся и пошел к сараю. Она снова подумала о том, что он там делает
…и что ест… 
и решительно закрыла эту тему.
Но спать больше не хотелось, хотя до рассвета еще было очень далеко. Она присела, твердя себе, что это глупо, что пес не может быть каким-то ужасным призраком, вырвавшимся из шкафа Тэда.

Вик подскочил на кровати в полной темноте, чувствуя, как дыхание со свистом выходит из пересохшего горла. Сердце в его груди стучало как молот, и он в первую минуту даже подумал, что упал с кровати.
Он открыл глаза и увидел окно, тумбочку, лампу.
Это отель «Ритц-Карлтон» в Бостоне, штат Массачусетс. 
Он расслабился, удивляясь, как он мог так растеряться. Из-за чего? Ах да, ему приснился кошмар.
Кошмар! Такого он не мог припомнить даже в детстве. Он взглянул на будильник, стоящий на тумбочке. Без двадцати два. Роджер на другой кровати повернулся и лежал теперь на спине, сбросив простыню.
Вик спустил ноги с кровати, тихо прошел в ванную и прикрыл дверь. На полочке лежали сигареты Роджера, и он взял одну. Это было ему необходимо. Потом сел на унитаз и закурил, стряхивая пепел в раковину.
Опасный сон, сказала бы Донна, и он в самом деле мог быть опасным. Ведь он лег спать в пол-одиннадцатого в лучшем расположении духа, чем был всю последнюю неделю. Вернувшись в отель, они с Роджером просидели полчаса в баре, обсуждая его идею, а потом Роджер порылся в бумажнике и извлек оттуда телефон Янси Харрингтона. Так звали актера, игравшего роль Профессора Вкусных Каш.
– Надо еще спросить, согласится ли он на это, – сказал Роджер, набирая номер. Вик тоже не знал, согласится ли Харрингтон. Он был очень подавлен всем происшедшим.
Но их ожидал приятный сюрприз. Харрингтон сразу же согласился. Он понимал, что с Профессором покончено, но, как и Вик, считал, что ему нужно оправдаться перед публикой.
– Вот тип! – сказал Роджер восхищенно, вешая трубку.
– Не многим героям рекламы удается попрощаться со своими зрителями. Держу пари, он готов примчаться в Бостон за свой счет.
Поэтому Вик лег спать довольным и заснул почти сразу. И ему приснился сон, что он стоит возле шкафа в комнате Тэда и говорит, что там ничего нет, потом открывает шкаф и видит, что игрушки и вещи Тэда исчезли оттуда. Вместо них там вдруг вырос лес – старые ели и сосны с могучими стволами. Пол шкафа был усыпан шишками и хвоей. Он смел их, чтобы увидеть доски, но внизу была темная, влажная земля.
Он вошел в шкаф, и дверца захлопнулась за ним. Но света было достаточно. Он отыскал тропу и пошел по ней, увидев вдруг, что на спине у него рюкзак, а на боку – походная фляжка. Семь лет назад, еще до «Эд Уоркс», они как-то ездили в отпуск в Аппалачи, и там было точно так же. Тогда они чудесно провели время, а потом поехали на побережье. Он, Донна, Роджер и Элсия.
Первая часть сна была довольно приятной. Потом он вышел на поляну и увидел… Но тут сон начал путаться, как это обычно бывает.
С одной стороны поляны возвышалась громадная горная цепь, в которой зияла пещера – нет, для пещеры она была недостаточно глубока. Скорее ниша, углубление в скале. Там прятались Донна и Тэд. Прятались от какого-то монстра, пытающегося добраться до них и сожрать.
Это походило на сцену из «Кинг-Конга», но монстр во сне не был гигантской обезьяной. Это был… Дракон? Нет, не похоже. Не дракон, не динозавр, не тролль. Он не мог понять. Но он пытался добраться до Донны с Тэдом и терпеливо ждал, как кот у мышиной норки.
Он побежал к ним, но никак не мог приблизиться к пещере. Он слышал, как Донна зовет на помощь, но когда он кричал в ответ, казалось, что она не слышит его. Услышал его Тэд.
Папа!  – отчаянно взывал он; услышав его голос, Вик оцепенел от страха. Они не действуют! Слова от монстров не действуют! Папа, ты меня обманул! Ты соврал! 
Он побежал еще быстрее, но безрезультатно. И когда он поглядел на подножие скалы, то увидел там груду высохших костей и белых оскаленных черепов, поросших зеленым мхом.
Тут он проснулся.
Но что же это был за монстр?
Он не помнил. Сон уже стирался в памяти, как это тоже всегда бывает. Он кинул сигарету в унитаз и включил воду в раковине, смывая пепел.
Он помочился, выключил свет и вернулся в постель. Лежа там, он поглядел на телефон и ощутил внезапное, почти иррациональное желание позвонить домой. Иррациональное? Было без десяти два. Он не просто ее разбудит, но еще и перепугает. Нельзя так доверять снам; любой это скажет. Когда твое дело и твой брак под угрозой, может привидеться что угодно.
Только бы услышать ее голос, узнать, что все в порядке…  Он отвернулся от телефона и закрыл глаза. Позвоню утром. Сразу после завтрака. 
Эта мысль принесла облегчение, и он заснул. На этот раз сны ему не снились или по крайней мере не запомнились. И когда будильник утром поднял его, он забыл уже сон про монстра на поляне и только смутно помнил, что ночью вставал. Домой он так и не позвонил.

Черити Кэмбер проснулась в пять и тоже пережила минутную растерянность – желтые обои вместо дерева, зеленые занавески в цветочек вместо белых ситцевых, узкая кровать вместо их широкой двуспальной. Где она?
Потом она вспомнила и испытала приятное облегчение. Она целый день проведет с сестрой, вспоминая прежние времена. И Холли сводит ее посмотреть магазины.
Она проснулась часа на полтора раньше обычного и часа на два раньше, чем принято в этом доме. Но мать говорила, что человек всегда плохо спит первые две ночи в незнакомой постели, и это была правда.
Пока она лежала, в окружающей тишине стали выделяться маленькие звуки. Она услышала скрип половицы. Шум первого утреннего поезда «Вестпорт – Гринвич – Нью-Йорк». Шаги по мостовой за окном.
Снова скрипнула половица.
Это не просто так. Это шаги.
Черити села на кровати, отбросив покрывало. Шаги медленно спускались. Они были мягкими: босиком или в носках. Это Бретт. Она узнала его. Когда долго живешь с человеком, начинаешь различать звук его шагов.
Она встала и подошла к двери. Ее комната выходила в коридор, и она успела заметить только его голову, исчезающую внизу.
Когда она дошла до лестницы, Бретт уже скрылся за дверью, ведущей в кухню. Она открыла было рот, чтобы позвать его… Но они были в чужом доме. Она быстро спустилась по лестнице, стараясь не шуметь. Бретт стоял на кухне в одних голубых пижамных штанах, белые тесемочки которых болтались у пола. Она видела его в профиль в мягком утреннем свете. Бретт искал что-то среди шкафов и полок. Она, хоть и была испугана, невольно залюбовалась им – его стройным телом, изгибами мышц, чистыми линиями ног. «Какой он у меня красивый», – подумала она. Черити до конца своих дней не забыла того, как она стояла на кухне и любовалась своим сыном. Он казался ей совершенством.
Она видела, что он не проснулся. Он и раньше ходил во сне, между четырьмя и восемью годами. Ее это беспокоило, и она обратилась к доктору Грешэму (не говоря об этом Джо). Она не боялась, что Бретт лишится рассудка – он был совершенно нормальный мальчик, но опасалась, что в таком состоянии он может упасть и сломать себе что-нибудь. Доктор сказал, что этого не может быть.
– Мы мало знаем о снохождении, – говорил он ей, – но нам известно, что оно гораздо чаще встречается у детей, чем у взрослых. Связь тела и сознания растет с годами, и большинство специалистов, миссис Кэмбер, думают, что снохождение – просто безобидный симптом временной нестыковки между этими двумя.
Он доказывал, что сомнамбулизм Бретта достигнет пика, потом ослабнет и наконец совсем исчезнет. Ее это не совсем удовлетворило, и через неделю она привела к доктору самого Бретта. Ему тогда исполнилось шесть лет. Грешэм признал его совершенно здоровым ребенком. Последнее из его ночных хождений случилось уже два года назад.
И вот снова.
Бретт один за другим открывал шкафы, заглядывая в каждый. Глаза его были широко раскрыты, и ей показалось вдруг, что он видит совсем не то, что у него перед глазами.
Она испытала давний бессильный страх, который уже почти забыла: страх родителей, когда их маленькие дети заболевают чем-нибудь опасным и трудноизлечимым. «Где он сейчас? – подумала она. – Что он видит? И почему это опять началось, после двух лет? Неужели из-за отъезда из дома?»
Он открыл последний шкаф и достал розовый соусник. Поставил на стол. Взял что-то из воздуха и высыпал в соусник. Ее руки покрылись гусиной кожей. Это была процедура, которую он проделывал каждый день. Он кормил Куджо.
Она шагнула к нему и остановилась. Конечно, она не верила в сказки о том, что, если неожиданно разбудить лунатика, сознание может покинуть его тело, и результатом станут безумие или смерть, но здравый смысл подсказывал ей, что все равно ничего хорошего из этого не выйдет. Если его сейчас разбудить, это повлечет за собой слезы или даже истерику.
Поэтому она никогда не будила Бретта во время его ночных хождений, не стала делать этого и сейчас. Одной из причин был здравый смысл, другой – ее неосознанный страх, которого она сама не могла понять. Что такого страшного в хождении Бретта во сне? Это было естественно, как и то, что он беспокоится о Куджо.
Он отошел от стола, держа соусник, и внезапно на его лице отразилась сложная смесь тревоги и печали. Потом он произнес слова, выговаривая их, как все спящие, почти неразборчиво. И хотя это были самые обычные слова, но Черити они испугали больше, чем предыдущее. Она дотронулась рукой до тела. Кожа была совсем холодной.
– Куджо больше не голоден, – сказал Бретт. Теперь он прижимал соусник к груди. – Не голоден.
Он выпрямился, и по лицу его скатилась единственная слеза. Потом он поставил соусник на стол и пошел к двери. Глаза его были открыты, но он не видел мать. На пути он остановился, обернулся назад и произнес:
– Ищи в траве, – обращаясь к кому-то невидимому.
Потом снова пошел к ней. Она стояла неподвижно, все еще прижимая ладонь к горлу. Он прошел мимо, поднялся по лестнице и скрылся.
Она повернулась, чтобы идти за ним, и вспомнила про соусник. Он стоял на столе, как лаконичный натюрморт. Она взяла его обеими руками – руки дрожали – и убрала назад в шкаф. Потом постояла еще немного, слушая тяжелый стук своего сердца, и пошла за ним.
Она заглянула в дверь его комнаты, когда он уже лег. Он натянул простыню и повернулся на бок – его обычная поза во сне.
Внизу кто-то закашлялся, напомнив ей, что они в чужом доме. Она почувствовала, что уже скучает, и в эту минуту мысли о разводе показались ей совершенно нереальными, как детские фантазии.
Но почему пантомима кормления Куджо так ее испугала?
Куджо больше не голоден. 
Она вернулась к себе и лежала в постели, пока не взошло солнце. За завтраком Бретт казался таким же, как всегда. Он не вспоминал про Куджо и не стал звонить домой. Поразмыслив, Черити решила забыть про это.

Становилось жарко.
Донна чуть приоткрыла свое окно – насколько осмелилась, – и перегнулась через Тэда, чтобы сделать то же с его окном. Тут она заметила желтоватый листок бумаги у него на коленях.
– Что это, Тэд?
Он посмотрел на нее. Глаза у него покраснели.
– Слова от монстров.
– Дай посмотреть.
Он протянул ей листок. Мальчик как будто выжидал, и она на миг испытала ревность. Она заботилась о нем, о его жизни, а он надеется на этот фокус-покус, который придумал его дорогой папочка. Тут же это чувство сменилось болью и злостью на себя. Кто, как не она, втравил его в это? Если бы она оставила его с няней…
– Я вчера положил их в карман, – сказал он, – когда мы уезжали. Мама, монстр съест нас?
– Это не монстр, Тэд, это всего-навсего собака,  и, конечно же, она нас не съест. Говорю, скоро придет почтальон и мы отправимся домой. – И я говорила, что машина заведется, и что кто-нибудь приедет, и что Кэмберы скоро вернутся… 
– А ты отдашь мне их?
В какой-то момент ей хотелось разорвать листок на мелкие кусочки и выкинуть их в окно, но она вовремя одумалась. Она отдала его Тэду и обеими руками вцепилась себе в волосы, испуганная и разозленная. Что это с ней? Почему она хочет, чтобы все стало еще хуже? Что это?
Было жарко – чересчур жарко, чтобы думать. Пот заливал ей лицо, и она видела, что и Тэд сильно вспотел. Его волосы прилипли к черепу непонятными клочьями и казались темнее, чем на самом деле. «Надо бы вымыть ему голову», – подумала она рассеянно и опять вспомнила про шампунь «Не плачь», стоящий в полной безопасности на полке в шкафу и ждущий, когда кто-нибудь придет и выльет его в ладонь.
Не распускайся! 
Нет, конечно. Нет никаких поводов распускаться. Все идет нормально, так ведь? Пса не видно. Уже больше часа. И почтальон. Уже почти десять. Почтальон скоро приедет. Приедет и покончит с этим. Ничего, что у них осталось только четверть термоса молока и что утром ей захотелось в туалет, и она была вынуждена воспользоваться для этой цели маленьким термосом Тэда, и теперь в машине пахло мочой. Она швырнула термос в окно, слыша, как он разбился о гравий. Потом она заплакала.
Но все это не важно. Главное, что почтальон скоро приедет… Может быть, он уже в пути в своей маленькой бело-синей машине. Уже скоро. Она отвезет Тэда домой, и они поднимутся наверх и будут мыться и отдыхать, но сперва она достанет с полки шампунь и вымоет волосы, сначала Тэду, а потом и себе.
Тэд опять читал написанное на листке, беззвучно шевеля губами. Конечно, он не читал; читать он научится года через два («Если мы выберемся отсюда»,  – подсказал предательский голос), просто повторял на память. Почтальон. Где этот чертов почтальон? 
– Мама, может быть, машина заведется?
– Дорогой, я боюсь пробовать. Аккумулятор сел.
– Но мы же все равно здесь сидим,  – капризно сказал он. – Что с того, сел он или нет, раз мы здесь сидим?  Попробуй!
– Не приказывай мне, а то получишь по попе!
Он отстранился, услышав ее сердитый окрик, и она снова обругала себя. Он устал… Кто в этом виноват? И он был прав. Это и вызвало у нее гнев. Но он не понимал, что единственная причина, по которой она не хочет заводить машину, – это боязнь привлечь внимание пса.
Она безнадежно повернула ключ в зажигании. Мотор медленно, протестующе, зафыркал, но искра не проходила. Она выключила зажигание и нажала гудок. Он сипло прохрипел, но этот звук уже вряд ли кто-нибудь мог услышать, даже из того дома у подножия холма.
– Ну вот, – сказала она свирепо. – Доволен? Вот и все.
Тэд заплакал. Это началось, как в раннем детстве: рот скривился, слезы покатились по щекам еще до того, как раздались первые всхлипывания. Она обняла его, попросила прощения, говорила, что ей тоже плохо, что скоро приедет почтальон и они поедут домой, думая при этом: «Вся в мать. Она тоже в случае беды всегда старалась разделить ее с близкими. Яблочко от яблони. Может, и Тэд, когда подрастет…»
– Мама, почему так жарко?
– Эффект отражения, – машинально ответила она. Теперь она думала о том, что проходит последний экзамен на материнство или на взрослость. Сколько они здесь? Часов пятнадцать, самое большее. И она уже совершенно выдохлась.
– А можно мне попить «Доктора Пеппера», когда мы приедем домой? – Слова от монстров, смятые и промокшие от пота, лежали у него на коленях.
– Все, что захочешь, – сказала она и крепко обняла его. Его тело казалось одеревеневшим. «Зачем я кричала на него?» – подумала она горестно.
Но она исправится. Вот только приедет почтальон, и она обязательно исправится.
– А я думаю, что мо… что собака нас съест, – сказал Тэд.
Она промолчала. Куджо нигде не было. Даже звук мотора не привлек его. Может, он спит? Может, он уже умирает? Вот было бы хорошо… Особенно если бы он умирал медленно. В муках. Она снова посмотрела на дверь. Она заперта. Теперь это было ясно. Когда люди уезжают, они запирают дверь. Было бы глупо пытаться ее открыть, особенно зная, что скоро приедет почтальон. «Представь, что это на самом деле», – всегда говорил Вик. Представь, что на самом деле пес жив и ждет в сарае, когда ты соберешься вылезти.
Уже было почти одиннадцать. Она еще час назад заметила что-то, лежащее в траве за окном Тэда. После пятнадцати минут изучения она поняла, что это старая бейсбольная бита с рукояткой, обмотанной изолентой.
Вскоре после этого из сарая опять показался Куджо, слепо таращась на солнце своими красными воспаленными глазами.

Приторный голос Джерри Гарсиа из чьего-то транзистора плыл по коридору, отражаясь от его стенок, как будто звучал в длинной стальной трубе. В это утро он умывался и брился в грязном общественном туалете, среди луж блевотины и засохших пятен крови.
«Иди куда хочешь, сладкая моя, – пел Джерри Гарсиа, – но не говори им, что знаешь меня».
Стив Кемп стоял у окна своей комнаты на пятом этаже портлендской гостиницы, глядя вниз и думая о Донне Трентон, о том, как он развлекался с ней и что потом случилось. А что случилось? Что за чушь?
У него зверски болела голова. Лучше бы он поехал в Айдахо. Чего ради он торчит здесь? Он не знал. Этим утром он посмотрел на себя в грязное зеркало в туалете и подумал, что стареет. Вернувшись в номер, заметил на полу таракана. Кругом дрянь.
«Она выперла меня не потому, что я стар, – бессвязно думал он. – Я вовсе не стар. Она просто получила от меня что хотела, эта сука. У нее чесалось в одном месте. Я ей прописал лекарство. Интересно, как любящему супругу мое скромное послание? Что он с ней сделал? Если, конечно, прочитал».
Стив затушил сигарету о шкаф. Да, это интересный вопрос. Ответ на него может дать ответы и на другие. И прогнать это гнусное чувство, не покидавшее его с тех пор, как ему так постыдно указали на дверь.
Внезапно он понял, что нужно делать, и сердце его забилось в предвкушении. Он сунул руку в карман, нащупал мелочь и вышел. Было без двадцати двенадцать, и почтальон, на которого так надеялась Донна, уже сворачивал на Кленовую дорогу.

Вик, Роджер и Роб Мартин провели утро в студии и вышли оттуда только к обеду. После гамбургеров и большого количества пива Вик внезапно осознал, что он пьян. Обычно он не выпивал больше одного коктейля или стакана белого вина; он наблюдал, как многие из его коллег по рекламе шлялись по питейным заведениям на Мэдисон-авеню, рассказывая первым встречным о сюжетах, которые они никогда уже не разработают, или, если напивались сильнее, о романах, которых никогда уже не напишут.
Его охватывало странное чувство: полупобедное, полутревожное. Роб встретил их идею последней рекламы Профессора с энтузиазмом, но не хотел ничего делать без одобрения старика Шарпа и его сына.
Теперь они втроем сидели за угловым столиком ресторана над остатками своих гамбургеров, загромоздившими стол пивными бутылками и переполненной пепельницей. Вик вспомнил день, когда они с Роджером сидели в «Желтой субмарине» в Портленде, обсуждали предстоящую поездку. На волне ностальгии он вспомнил про Донну и Тэда и прикинул, что они сейчас делают. «Надо позвонить им вечером, – подумал он. – Если я еще буду достаточно трезвым».
– Ну и что теперь? – спросил Роб. – Останетесь тут или полетите в Нью-Йорк? Можем сходить на бейсбол.
Вик поглядел на Роджера, но тот лишь пожал плечами.
– В Нью-Йорк. Спасибо, Роб, но нам сейчас не надо бейсбола. Нужно еще много согласовывать, но я думаю, все в конце концов согласятся с моей идеей.
– Ну, не заносись, – сказал Роб. – Еще много вопросов.
– Вот и нужно их разрешить, – сказал Роджер. – Я думаю, на маркетинг нам хватит дня.
– Может, понадобятся и два, – заметил Вик. – Во всяком случае, нужно иметь запас времени.
– А что потом?
– А потом мы позвоним старику и попросим с ним встречи. Я думаю, мы полетим в Кливленд прямо из Нью-Йорка. «Волшебное таинственное путешествие».
– Ага, «увидеть Кливленд и умереть», – мрачно подхватил Роджер. – Мне не терпится увидеть этого старого пердуна.
– Не забудь и про молодого, – усмехнулся Вик.
– Как можно! Джентльмены, я предлагаю еще по маленькой.
Роб взглянул на часы:
– Знаете, мне…
– Ну, еще по одной.
– Ладно, – вздохнул Роб.

Почтальон Джордж Мира сошел со ступенек почты в Касл-Роке и пукнул. Сегодня он пукал особенно часто, но это его мало волновало.
Причем это не зависело от того, что он ел. Вечером они с женой ели тосты с селедочным маслом – он пукал. Утром бананы – он опять пукал. Днем в «Пьяном тигре» он съел два чизбургера с майонезом – и снова пукал.
Он отыскал симптомы в «Домашней медицинской энциклопедии», солидном двенадцатитомном издании, которое его жена приобретала по тому в год в Сауз-Пэрисе. То, что Джордж Мира прочитал в статье «Газы избыточные», его не очень обрадовало. Там говорилось, что это может быть симптомом гастрита или даже язвы. Он уже хотел сходить к доктору Квентину, но скорее всего тот скажет ему, что он просто стареет и оттого портит воздух.
Джордж тяжело пережил смерть старой Эвви Чалмерс – тяжелее, чем он думал раньше, – и с тех пор не любил думать о старости. Он предпочитал думать о предстоящем уходе на пенсию, когда они будут тихо-мирно жить вместе с Кэти. Не нужно будет вставать в полседьмого, таскать мешки с почтой и слушать назидания Майкла Фурнье, почтмейстера. Не нужно мерзнуть зимой и изнывать от жары летом, доставляя почту дачникам в их коттеджи. Вместо этого он сам будет ездить куда-нибудь… а лучше всего отдыхать. Мысль о причинах его пуканья ворвалась в эти приятные размышления, как ракета с неполадками в управлении.
Он повернул свой бело-синий автомобиль на дорогу номер три, морщась от солнечных бликов, играющих на стекле. Лето, как тетя Эвви и предсказывала, было невероятно жарким. Он слышал сонные рулады сверчков в высокой траве и опять представил, как будет слушать их в своем дворе, выйдя на пенсию.
Он заехал к Милликенам, бросив в ящик рекламный бюллетень и счет за электричество. В этот день всем приходили счета, но он думал, что в управлении вряд ли дождутся денег от Милликенов. Эти Милликены – типичная «белая дрянь», как и Гэри Педье выше по дороге. Да и Джо Кэмбер немногим лучше.
Джон Милликен возился на заднем дворе, ремонтируя что-то вроде бороны. Джордж помахал ему, и Милликен лениво махнул в ответ.
«Вот вам, мистер получатель пособия», – подумал злорадно Джордж Мира. Он поднял ногу и снова пукнул. Черт, хорошо, что он не в компании.
Он доехал до Гэри Педье и сунул в его ящик такие же рекламу и счет. Потом он развернул машину: Джо Кэмбер звонил на почту и просил придержать его корреспонденцию на несколько дней. Фурнье сказал, что понедельничную почту уже отправили.
– Ладно, – сказал Джо. – Сегодня я еще смогу ее забрать.
Когда Джордж клал почту в ящик Гэри Педье, он заметил, что почта Гэри за понедельник – письмо с просьбой о пожертвовании из общества сельских школ и «Популярная механика» – все еще там. Посмотрев на дом, он увидел рядом с ним старый «крайслер» Гэри и «форд» Джо Кэмбера.
– Вот они где, – пробормотал он. – Два придурка развлекаются.
Он поднял ногу и еще раз пукнул.
Джордж Мира решил, что они уехали куда-нибудь пьянствовать, скорее всего на грузовике Джо. Ему не пришло в голову, что в этом случае они воспользовались бы более удобным транспортом. Не заметил он ни следов крови на крыльце, ни большой дыры во входной двери.
– Развлекаются, – повторил он. – Хорошо, хоть Джо предупредил насчет почты.
Он поехал назад к Касл-Року, то и дело поднимая ногу и нажимая на свой «гудок».

Стив Кемп заехал в магазин за чизбургерами. Потом сел в свой фургон и стал есть, поглядывая на Брайтон-авеню.
До этого он позвонил в офис любящего супруга. Он сказал, что его зовут Адам Своллоу. Можно ли поговорить с мистером Трентоном? Во рту у него пересохло от возбуждения. Когда Трентон возьмет трубку, он расскажет ему много интересного. Где у его жены родинки и на что они похожи. Как она кусала его до крови, когда кончала. Что она говорила ему про него, любящего супруга.
Но все получилось не так. Секретарша сказала: «Простите, но ни мистера Трентона, ни мистера Брикстона сейчас нет. Они вернутся только на следующей неделе, не раньше. Если я могу вам помочь…» Голос ее выражал участие. Она действительно хотела ему помочь… А потом смотать поскорее с работы, пока боссы не вернулись. Беги танцуй, детка, пока подошвы не задымятся.
Он поблагодарил ее и сказал, что перезвонит после. Теперь он ел чизбургеры и думал, что делать дальше. «Будто ты не знаешь», – прошептал внутренний голос.
Он завел мотор и поехал в Касл-Рок. Доев чизбургер, он был уже в Норз-Уиндеме. Бумажку он бросил на пол, где уютно расположились пластмассовые стаканчики, коробки биг-маков, пустые бутылки и прочий мусор. Он не любил сорить, так как считал себя экологистом.

Стив добрался до дома Трентонов к половине четвертого. Он осторожно проехал мимо дома, не замедляя скорости, и припарковал фургон на соседней улице. Назад он пошел пешком.
Подъезд был пуст, и его охватило разочарование. Он, конечно, не думал, что она ему что-то позволит, но весь путь от Вестбрука до Касл-Рока он провел в возбуждении, которое теперь мгновенно улетучилось.
Она уехала.
Нет, машина  уехала. Это ведь не одно и то же. Стив огляделся.
«Мы видим, леди и джентльмены, прелестный загородный дом в летний день, детишки в саду, жены смотрят телевизор – „Любовь к жизни“ или „В поисках завтрашнего дня“. Любящие мужья трудятся на благо семьи».
Двое маленьких детей в одних трусах прыгали по тротуару, изрисованному мелом. В окошко выглянула лысеющая старуха с чайником и что-то сказала детям. В общем, ничего не происходило. Улица млела от жары.
Стив решительно направился к подъезду. Сперва он заглянул в маленький одноместный гараж. Там было пусто. Ни «пинто», ни «ягуара».
Стив поднялся по ступенькам на крыльцо. Осторожно толкнул дверь. Незаперто. Он вошел внутрь тихо, не постучавшись.
Его сердце тяжело стучало, и этот звук казался ему оглушительным в молчании дома.
– Эй! Кто-нибудь дома? – Голос его был радостным и чистосердечным, словно он пришел навестить лучших друзей после долгой разлуки. – Э-эй!
Он вошел в холл.
Конечно, никого нет. Пустой дом, где все на месте, кроме хозяев, всегда пугает. Кажется, что он наблюдает за вами.
– Эй! Есть тут кто-нибудь? – В последний раз. «Надо оставить ей что-нибудь на память». Он вошел в комнату и осмотрелся. Рукава его рубашки были закатаны, подмышки взмокли от пота. Теперь можно было припомнить все. Как ему хотелось ее убить, когда она обзывала его сукиным сыном! Как ему хотелось ее убить, когда она заставила его почувствовать себя старым и жалким! Конечно, письмо частично успокоило его, но этого было мало.
Справа от него на стеклянных полках стояли декоративные горшки. Повернувшись, он внезапным пинком обрушил нижнюю полку. Все сооружение рухнуло, разбивая стекло, керамику, фарфоровые фигурки кошек и пастушков и всю эту буржуазную дрянь. Он радостно ухмыльнулся, потом прошелся по осколкам, тщательно растаптывая их в порошок. Он снял со стены семейное фото, с любопытством поглядел на улыбающееся лицо Вика Трентона (он обнимал Донну за талию, а Тэд сидел у него на коленях) и швырнул фото на пол, с размаху ударив каблуком по стеклу.
Он оглянулся, тяжело дыша, как после пробежки. Внезапно он набросился на ни в чем не повинные вещи, словно это они причинили ему боль, требующую отмщения. Он повалил кресло Вика, перевернул диван, который рухнул на кофейный столик, переломив его пополам. Он сбросил с полок книги, проклиная дурной вкус людей, которые их покупали и читали. Он перевернул полку с журналами, поднял ее и швырнул в зеркало, разбив его. Куски зеркала со звоном посыпались на пол. Теперь он сопел, как бык. Щеки его сделались почти пурпурными.
Он прошел через кухню в маленькую столовую. Прежде всего он повалил обеденный стол – свадебный подарок родителей Донны. С него посыпались набор для специй, ваза из-под цветов, стеклянная пивная кружка Вика. Керамические солонки и перечницы взрывались, как маленькие бомбы. От злобы он вновь испытал возбуждение. Он не думал о том, что его найдут и накажут. Он был охвачен стихией разрушения.
Он вытащил из-под раковины ящик и выкинул оттуда кастрюли и сковородки. Они гремели, но не разбивались. Тогда он принялся один за другим открывать кухонные шкафы и швырять на пол посуду. Сперва это были тарелки, потом настала очередь стаканов. Среди них он обнаружил набор из восьми рюмочек для вина, который хранился у Донны с двенадцати лет. Его он растоптал с особенным наслаждением.
Потом салатница. Большое сервировочное блюдо. Плейер фирмы «Сейрс», разбившийся с громким треском. Стив Кемп танцевал на всем этом, чувствуя, как твердый будто камень член распирает ему штаны. Вена у него на лбу пульсировала. В углу он отыскал коробку со спиртным и, аккуратно открывая бутылки одну за одной, принялся бить их о шкафы. Скоро белые дверцы украсились причудливыми узорами джина, виски «Джек Дэниелс», «Амаретто» (рождественский подарок от Роджера и Элсии Брикстонов). Осколки стекла причудливо искрились в легком свете, падающем в окошко над раковиной.
Стив ворвался в комнату для стирки, выволок оттуда пачки стирального порошка, отбеливатель в большой синей бутылке, «Лестойл» и «Том Джоб» и щедро разлил и рассыпал все это по полу.
Он высыпал содержимое последней пачки и заметил на стене записку Донны:

Мы с Тэдом уехали в гараж Джо Кэмбера. Скоро вернемся.

Это напомнило ему о реальности. Он был здесь уже полчаса, а может и больше. В своей ярости он не замечал времени, а теперь пора было оставлять поле боя. Но сначала он оставит им маленький подарок.
Он стер с доски запись и написал большими квадратными буквами:

Это тебе, дорогая.

Потом поднялся бегом по лестнице и вошел в спальню. Теперь он каждую секунду ждал, что зазвонит звонок и кто-нибудь (какая-нибудь ее подруга) просунет голову в дверь, как он сам, и спросит: «Эй, кто-нибудь дома?»
Но это лишь прибавило ему возбуждения. Он расстегнул ремень, спустил штаны и извлек свой член, окруженный порослью рыжеватых волос. Все произошло быстро – он был слишком возбужден. Два-три резких движения рукой, и он содрогнулся в оргазме. Сперма вылилась на покрывало.
Он поддернул джинсы, застегнул «молнию» (едва не прищемив головку члена – вот было бы смешно!). Он еще мог наткнуться на кого-нибудь по дороге, и этому «кому-то» могли чрезвычайно не понравиться его багровое лицо и выпученные глаза.
Он попытался собраться и успокоиться. Хм, поднятый им шум мог разбудить мертвого. Зачем только он бил эти горшки? О чем он думал?
Соседи могли услышать.
Но во дворе никого не было. Ничто не нарушало сонного покоя. Прямо перед ним возвышался забор, отделявший собственность Трентонов от соседского участка. За забором открывался вид на город, раскинувшийся у подножия холма. Стив мог видеть пересечение дороги номер сто семнадцать и Хай-стрит и Городской совет, возвышающийся рядом. Он стоял посреди двора, пытаясь прийти в норму. Дыхание понемногу замедлялось, краска отлила от лба и щек.
А что, если она подъедет прямо сейчас? 
Это прогнало все вернувшееся было спокойствие. Он оставил свою визитную карточку. Если она позвонит в полицию, ему будет худо; но он не думал, что она решится на такое. Он мог рассказать там слишком много всего. «Сексуальная жизнь американской домохозяйки, как она есть». Хотя это было бы безумием. Лучше поскорее убраться отсюда. Может, как-нибудь потом он и позвонит ей. Спросит, как ей понравилась его работа. Можно будет повеселиться.
Он вышел на улицу и быстрым шагом направился к своему фургону. Никто не обращал на него внимания. Он влез в фургон, выехал на дорогу номер сто семнадцать и поехал в направлении Портленда. Там он уплатил пошлину и покатил на юг. Гнев прошел, и в голову начали приходить здравые мысли: что он сделал и придется ли за это отвечать. Он совсем разорил дом. Почему?
Он стал думать. Как школьник, кропотливо выводящий рисунок, стирая лишнее ластиком, он выстраивал картину случившегося и перестраивал ее, пока она окончательно не обрела в его сознании приемлемую для него форму.
Доехав до дороги номер четыреста девяносто пять, он повернул на запад, к молчаливым равнинам Айдахо, куда уехал в свое время и старик Хэм, когда состарился и смертельно устал. Он чувствовал подъем, который ощущал всякий раз, когда рвал старые связи и уезжал в другое место. В такие моменты он чувствовал себя почти что новорожденным, владеющим величайшей в мире свободой – свободой менять свою жизнь.
Переночевать он остановился в маленьком городке под названием Твиненхэм. Уснул он легко. Он убедил себя, что разорение дома Трентонов – не мщение, но акт революционной анархии, направленный против пары буржуазных свиней, готовых подчиняться любым фашистам, лишь бы те позволили им наслаждаться своим мещанским раем. Это был почти героический поступок, его способ сказать «власть народу», что он говорил во всех своих стихах.
Засыпая, он подумал, что первым делом решила Донна, когда вернулась домой с ребенком. Эта мысль заставила его уснуть с улыбкой на губах.

В полчетвертого Донна поняла, что почтальон сегодня не приедет.
Она сидела, обняв одной рукой полусонного Тэда. Его губы распухли от жары, лицо покраснело. Осталось еще немного молока, и скоро она напоит им Тэда. Солнце в последние три часа пекло невыносимо. Даже с приоткрытыми окнами температура в машине была не меньше тридцати восьми градусов. Так бывает, если надолго оставить машину на солнце, но в нормальных условиях можно открыть окна, включить вентиляцию и ехать. «Ехать» – какое сладкое слово!
Она облизнула губы.
На короткое время она открывала окна, но боялась оставить их так. Она могла получить солнечный удар. Жара пугала ее в первую очередь из-за Тэда, но еще больше она боялась, что в окне вдруг снова появится собачья морда, пускающая слюну и глядящая на нее красными глазами.
В последний раз она открывала окно, когда Куджо уходил в сарай. Но теперь он вернулся. Он сидел у сарая, опустив голову, и смотрел на «пинто». Пыль у его лап была влажной от слюны. То и дело он рычал и хватал зубами воздух, будто ему что-то мерещилось.
Ну когда же он сдохнет? 
Донна рассуждала рационально. Она не верила в монстров из шкафа; она верила в реальные, осязаемые вещи. Ничего иррационального в бешенстве сенбернара не было; просто больной пес, укушенный лисой или скунсом. Он вовсе не был божьим мщением, этаким Моби Диком, четвероногим роком.
Но… она совсем уже собралась добежать до крыльца, когда Куджо вышел из сарая. Тэд. Нужно подумать о нем. Нельзя больше выжидать. Он уже стал говорить бессвязно, а глаза его смотрели на нее зачарованно, как у боксера, получившего серию ударов и ждущего только последнего, чтобы рухнуть на ринг. Все это пугало ее и напоминало, что испытанию подвергаются ее материнские чувства. Тэд не мог ждать. Но он же и удерживал ее в машине, потому что она боялась оставить его одного.
Пока Куджо не вернулся, она собиралась с духом, чтобы открыть дверь, снова и снова проигрывая в уме свои возможные действия. Она сняла рубашку и теперь сидела за рулем в своем белом лифчике. Когда она побежит, то обернет рубашкой руку. Плохая защита, но лучше, чем ничего. Она может разбить стекло и зайти в дом. Даже если внутренняя дверь заперта, она как-нибудь проникнет туда. Как-нибудь.
Но Куджо вернулся и расстроил все ее планы.
Ничего. Он еще уйдет. Как делал раньше. Но уйдет ли? Все слишком удачно складывается. Кэмберы уехали и, как примерные граждане, сказали, чтобы им не завозили почту; Вик тоже уехал и вряд ли позвонит до завтра. И если он позвонит рано, то решит, что мы отправились к Марио или в «Тэст Фриз» за мороженым. А потом он не будет звонить, чтобы не будить нас. Предупредительный Вик. Да, все очень удачно. Как тот пес Харона в мифах. Только зовут его Куджо. Проводник в Царство Мертвых. 
«Уходи, – мысленно приказала она псу. – Уходи в сарай, сволочь».
Куджо не двигался с места.
Она облизала губы, распухшие не меньше, чем у Тэда.
– Как ты, Тэдди? – Она осторожно убрала его волосы со лба.
– Тсс, – бессвязно пробормотал Тэд. – Утки.
Она потрясла его:
– Тэд! Какие утки? Ты слышишь меня?
Он открыл глаза и огляделся, маленький мальчик, испуганный и смертельно уставший.
– Мама! Мы поедем домой? Мне жарко…
– Поедем, – пообещала она.
– Когда, мама? Когда?  – Он беспомощно заплакал.
«Ох, Тэд, береги влагу, – подумала она. – Она может тебе понадобиться». Дурацкие мысли. Но не так ли? Маленький мальчик, умирающий от обезвоживания организма…
Прекрати, он же не умирает! 
…в семи милях от города.
Но так и было. И не старайся с этим спорить, дорогая. Если хочешь, верь, что этот пес – судьба, или Божеское наказание, или даже реинкарнация Элвиса Пресли. Это не меняет дела. В этой ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, нужно думать о другом.
– Ну когда, мама? – Он смотрел на нее заплаканными глазами.
– Скоро, – сказала она мрачно. – Очень скоро.
Она прижала его к себе и посмотрела в его окно. Ее глаза снова заметили предмет, лежащий в траве, старую бейсбольную биту.
Хотела бы я разбить этой штукой его башку. 
В доме зазвонил телефон.
Она вскинула голову, мгновенно наполнившись безумной надеждой.
– Это нам, мама? Нам звонят?
Она не отвечала. Она не знала, кто это. Но при удаче – должна же им когда-нибудь улыбнуться удача? – этот звонящий должен заинтересоваться, почему телефон у Кэмберов так долго не отвечает.
Куджо поднял голову, напоминая в этот момент пса с граммофонной марки «Хиз мастерс войс». Он, шатаясь, поднялся и направился к дому.
– Может, он хочет ответить на звонок? – предположил Тэд. – Он…
С ужасающей быстротой пес изменил направление и помчался к машине. Неуклюжесть его в мгновение ока исчезла, словно он притворялся раньше. Он рычал и утробно лаял. Красные глаза горели. Он ударился о машину и отскочил – расширенными глазами Донна увидела вмятину на дверце. «Он должен расшибиться, – в исступлении подумала она, – разбить свою проклятую башку, должен, ДОЛЖЕН…»
Куджо мотал головой. Из его носа текла кровь. Глаза казались изумленными. Телефон в доме зазвонил опять. Пес повернулся туда, но неожиданно опять кинулся на машину, ударившись о стекло прямо напротив лица Донны с глухим стуком. На стекло брызнула кровь, и по нему пробежала длинная извилистая трещина. Тэд завизжал и закрыл лицо руками.
Пес кинулся снова. Слюна брызгала из его окровавленной пасти. Донна могла видела его зубы, тяжелые и желтые, как слоновая кость. Когти царапали стекло. Его глаза глядели прямо на нее: тупые, дикие глаза, но в них она видела какое-то знание. Знание чего-то страшного, о чем она боялась даже думать.
– Уходи!  – закричала она.
Куджо еще раз ударился о стекло на ее стороне. Еще раз. Еще. Дверь вдавилась внутри. Каждый удар двухсотфунтовой туши сотрясал маленький автомобильчик, и каждый раз она слышала тот же тяжелый стон и изо всех сил надеялась, что он расшибется или по крайней мере потеряет сознание. И каждый раз он отходил и снова бросался вперед. Его морда превратилась в кровавую маску, искаженную слепой яростью.
Она взглянула на Тэда и увидела, что он в шоке свернулся в комок на сиденье, зажав руками лицо.
Может, это и к лучшему. 
Телефон в доме замолчал. Куджо, готовящийся к очередному броску, застыл на месте. Донна затаила дыхание. Пауза показалась ей бесконечной. Куджо сел, задрал свой изувеченный нос к небу и завыл – дикий и тоскливый звук, от которого ее пробрала дрожь. В этот момент она была почти уверена – она знала,  – что это не просто собака.
Наконец Куджо медленно отошел от машины. Она надеялась, что он ляжет там, – она не видела больше его хвоста. Но она ждала. Куджо не появлялся.
Она склонилась к Тэду и стала приводить его в чувство.

Когда Бретт наконец повесил трубку, Черити взяла его за руку и повела в кафе Кэлдора. Там за столом их ждала Холли, попивая коктейль.
– Ну что там? – осведомилась она.
– Ничего. Он просто беспокоится за пса. Правда, Бретт?
Бретт с несчастным видом кивнул.
– Иди вперед, если хочешь, – предложила Черити. – Мы догоним.
– Ладно. Я жду внизу.
Холли допила свой коктейль и вышла, весьма привлекательная в своем бордовом платье и пробковых сандалиях, такая привлекательная, какой Черити не стать уже никогда. Холли отвезла их в Бриджпорт, угостила чудесным обедом – по карте Обеденного клуба, – и после этого они ходили по магазинам. Но Бретт в самом деле беспокоился о Куджо. Черити сама чувствовала себя неважно; стояла жара, и ей передалось беспокойство сына. Наконец она согласилась, чтобы он позвонил домой из автомата, но результат оказался именно таким, какого она боялась.
Подошла официантка. Черити заказала кофе, молоко и два пирожных.
– Бретт, – сказал она, – когда я сказала отцу о нашей поездке, он был против…
– Да, я знаю.
– …а потом передумал. И я подумала, что он увидел в этом шанс… шанс самому немного отдохнуть. Иногда мужчинам нужен такой отдых, нужно чем-нибудь заняться…
– Вроде охоты?
И пьянства, и разврата, и еще Бог знает чего. 
– Ну да.
– И кино, – сказал Бретт, принимаясь за пирожное.
– Может быть. Во всяком случае, твой отец мог уехать на пару дней в Бостон…
– О, я не думаю, – убежденно заявил Бретт. – У него много работы. Он так говорил.
– Может, ее оказалось не так много, – сказала она, стараясь говорить без горечи. – Я думаю, что он так и сделал, поэтому и не берет трубку. Пей молоко, Бретт. Оно полезное.
Он отпил половину стакана и стер появившиеся белые усы:
– Может быть. Он мог и Гэри с собой взять. Он ведь любит Гэри.
– Да, мог взять и Гэри. – Она говорила, словно впервые слышала эту идею, но на самом деле уже звонила Гэри утром, пока Бретт играл во дворе с Джимом-младшим. Никто не брал трубку. Она и не сомневалась, что они укатили вместе. – Не ешь слишком много пирожного.
Он откусил кусок и положил пирожное на тарелку:
– Ма, я думаю, что Куджо все-таки заболел. Он выглядел больным вчера утром. Серьезно.
– Бретт…
– Это правда, мама. Ты ведь его не видела. Он выглядел… ну, нехорошо.
– Если бы ты узнал, что с Куджо все в порядке, ты бы успокоился?
Бретт кивнул.
– Тогда мы позвоним вечером Альве Торнтону. Попросим его сходить и посмотреть. Я даже думаю, что отец уже попросил его кормить Куджо, когда уезжал.
– Ты правда так думаешь?
– Конечно. – Альва или не Альва; друзей у Джо не было, кроме Гэри, но попросить кого-нибудь он вполне мог.
Лицо Бретта прояснилось как по волшебству. Словно она вытянула правильный ответ, только и способный его утешить. Но ее это скорее расстроило. Что она скажет ему, когда позвонит Альве и он скажет, что не видел Джо с весны? Во всяком случае, она не верила, что Джо уехал, не позаботившись о Куджо. На него это не похоже.
– Пошли к твоей тете?
– Ага. Сейчас.
Она с легким неудовольствием наблюдала, как он в три глотка прикончил пирожное и запил его остатками молока. Потом он отодвинул стол.
Черити оплатила чек, и они спустились вниз по эскалатору.
– Ух ты, какой большой магазин! – восхитился Бретт. – Это большой город, правда, ма?
– Ну, по сравнению с Нью-Йорком он все равно что Касл-Рок. И не говори «тьфу», я же просила.
– Ага. – Он держался за поручень, глядя вокруг. Справа от них располагались клетки с возбужденно щебечущими попугаями. Слева – мебельный отдел, сверкающий лаком, с фонтаном посередине. Бретт посмотрел на мать: – А вы с тетей Холли росли вместе?
– Да вроде, – усмехнулась Черити.
– Она правда красивая.
– Да, я рада, что тебе нравится. Я ей всегда немножко завидовала.
– Мама, а как она разбогатела?
Черити осеклась:
– А ты думаешь, они богатые?
– Дом у них недешевый, – сказал он, и она опять увидела за его мальчишеским лицом лицо Джо в его дурацкой зеленой шляпе. – И этот проигрыватель. Он ведь очень дорогой. У нее полный кошелек этих кредитных карт, и все, что мы купили…
Она перебила его:
– Думаешь, красиво заглядывать людям в кошельки, когда они угощают тебя обедом?
Лицо его казалось удивленным.
– Я просто сказал. Она это так показывает…
– Совсем она это не показывает. – Черити была шокирована.
– Показывает. Она хочет, чтобы все это видели. Мне так кажется.
Она внезапно разозлилась – отчасти потому, что он был прав.
– Мне не очень интересно, что тебе кажется, Бретт Кэмбер, – отчеканила она.
– Я просто спросил, откуда у нее столько бабок.
– Это вульгарное слово. Никогда не говори его.
Он пожал плечами, утратив всякое желание разговаривать. Он отстаивал собственные взгляды на жизнь, совпадающие со взглядами его отца. Или он не имеет права на свое собственное мнение по поводу жизни, которую ведут ее сестра с мужем, только потому, что ей эта жизнь нравится?
Она понимала, что имеет, но не ожидала, что его мнение будет настолько отрицательным.
– Я думаю, их деньги от Джима, – сказала она. – Ты знаешь, что он…
– Знаю: перекладывает бумаги с места на место.
Но она не собиралась отступать:
– Если хочешь, это так. Холли вышла за него, когда он учился в колледже. Изучал право. Когда он учился потом в юридическом училище в Денвере, она зарабатывала деньги. Так часто бывает. Жена работает, чтобы ее муж мог обучиться какой-нибудь специальности… – Она искала взглядом Холли. – И когда Джим окончил училище, они с Холли переехали на восток. И он начал работать в Бриджтоне в большой юридической фирме. Сначала он получал мало. Они жили на третьем этаже без отопления и кондиционера. Но он работал и теперь занял в фирме высокий пост. И теперь он действительно получает неплохо… по нашим стандартам.
– Может, она показывает всем свою карту потому, что внутри все еще чувствует себя бедной? – предположил Бретт.
Ее поразила эта возможность. Она взъерошила ему волосы, уже не сердясь на него:
– Ты же говорил, что она тебе нравится.
– Это правда. А вон она.
– Вижу.
Они устремились к Холли, которая уже купила занавеску и теперь разглядывала скатерти.

Солнце наконец скрылось за домом.
Мало-помалу печь в машине начала остывать. Подул легкий ветерок, и Тэд с облегчением подставил ему лицо. Ему было лучше, чем в течение всего дня. Фактически, этот день весь казался ему сплошным страшным сном, где явь перемежалась с видениями. Во сне он скакал на коне по полю, и там играли кролики, точь-в-точь как в мультфильме, который он смотрел с мамой и папой в «Волшебном фонаре» в Бриджтоне. В конце поля был пруд, где плескались очень милые утки. Тэд играл с ними. Ему было лучше, чем маме, потому что мама была там, с монстром, с монстром, вылезшим из его шкафа. Там, где он видел уток, никакого монстра не было. Тэду это нравилось, хотя он странным образом знал, что если он пробудет в этом чудесном месте слишком долго, то не сможет вернуться в машину к маме.
Потом солнце зашло за дом. Появились прохладные тени, приятные на ощупь, как бархат. Монстр отстал от них. Почтальон не приехал, но теперь можно было хотя бы отдохнуть. Хуже всего была жажда. Никогда в жизни ему так не хотелось пить. Там, где плавали утки, было так зелено, так прохладно…
– Что ты говоришь, дорогой? – Над ним склонилось мамино лицо.
– Пить, – прошептал он. – Я хочу пить, мама.
– Да, я знаю. Мама тоже хочет пить.
– Я думаю, в доме есть вода.
– Дорогой, мы не можем войти в дом. Злая собака нас сторожит.
– Где? – Тэд встал на колени и выглянул в окошко, зажмурившись от яркого света. – Я не вижу.
– Сядь, Тэд. Ты…
Она еще говорила, и он чувствовал ее присутствие рядом, но все вдруг стало расплываться. Слова доходили до него через плотную туманную завесу, как будто вечер окутал их туманом… как в то утро, когда папа уезжал в свою поездку. Но туман был не там, где осталась мама. Он был в том месте, где плавали утки. Мамино лицо отдалилось и стало бледным и спокойным, как луна, что заглядывает иногда в окошко, когда вы просыпаетесь среди ночи… Потом это лицо растаяло в самом тумане. Ее голос растворился в кряканье уток.
Тэд играл с ними.

Донна задремала, а когда она проснулась, тени уже наползали друг на друга и весь двор Кэмберов приобрел пепельную окраску. Солнце, круглое и багровое, висело над горизонтом, напоминая ей баскетбольный мяч, окрашенный кровью. Она пошевелила языком. Горло было будто обито мягкой тканью. Слюна свернулась тугим комком. Она мельком подумала, как приятно было бы открыть душ у себя в доме, включить ледяную воду и подставить тело под освежающий водопад. Образ был настолько ярким, что она вздрогнула. У нее болела голова.
Где пес?
Она выглянула в окошко, но смогла увидеть только то, что рядом с сараем его не было.
Она надавила гудок, но он только захрипел, не желая работать. Она потрогала пальцем трещину на стекле и подумала, что будет, если пес ударит в это стекло еще пару раз. Разобьется ли стекло? Она не верила в это сутками раньше, но теперь готова была поверить.
Она снова стала смотреть на дверь, ведущую в дом. Теперь она казалась более далекой, чем раньше… словно ей хотелось видеть ее такой.
Этот проклятый пес гипнотизирует меня. 
Она сразу оборвала эту мысль. Дела принимали слишком опасный оборот, чтобы позволять себе рефлексировать. Сознательно или бессознательно, Куджо в самом деле гипнотизировал ее, но теперь все изменилось. Она не могла больше выжидать, пока сварится вместе с сыном в этой жестянке.
Тэд спал. Если пес в сарае, она может попытаться сейчас.
Но если он все еще за машиной? Или под ней? 
Она вспомнила, что обычно говорил ее отец, когда смотрел футбол по телевизору. В этих случаях он обычно ставил рядом с собой пепельницу и большую чашку бобов, и комната становилась непригодной для жизни на весь день; даже пес, поскуливая, удалялся прочь.
При особенно удачных ударах отец всегда вскрикивал одно и то же: «Ждал в кустах!» Ее мать это неизменно бесило, но тогда Донна уже знала, что ее бесит все, что отец ни делает.
Теперь ей представился Куджо, лежащий за машиной вне пределов видимости и наблюдающий за тем, как она выходит, своими кровавыми глазами. Он ждет ее, думает, что она такая глупая. Он ждет ее в кустах.
Она потерла лицо руками. Над головой показалась Венера. Солнце превратилось в красную полосу на горизонте. Где-то запела птица.
До нее дошло, что сейчас она выбирает самый неудачный момент за весь день, чтобы выйти из машины. В самом деле, она задремала и не видела, куда делся пес. Она очень устала, а в машине было так уютно, и Тэд посапывал рядом; его полубредовое состояние перешло в настоящий сон.
Но она опасалась, что это лишь отговорки. На самом деле ситуация была серьезной, но не отчаянной. Нужно только выбрать удачный момент. Силы ее убывают, и утром она еще больше ослабнет. К тому же она просидела в одной позе уже двадцать восемь часов. Что, если она вообще не сможет разогнуться и, выйдя из машины, беспомощно скрючится, пытаясь размять затекшие ноги и наблюдая, как к ней большими прыжками несется смерть?
«Речь идет о жизни и смерти, – беспомощно проговорил внутренний голос. – Нужно выбрать удачный момент, вот и все».
Ее тело собралось с силами раньше, чем мозг. Она туго обернула рубашку вокруг правой руки и взялась левой за ручку дверцы. Она так ничего и не решила – просто пошла.
Сейчас, пока Тэд спит и не увидит исхода… каким бы он ни был.
Она нажала на ручку влажной от пота рукой, вслушиваясь в каждый звук.
Птица пропела снова.
«Если он согнул дверцу, она может и не открыться, – подумала она. – Может, так будет и лучше. Можно будет снова сесть в кресло и отбросить сомнения… и ждать… и терять влагу… и слабеть».
Она надавила на дверцу левым плечом. Правая рука под рубашкой тоже вспотела. Кулак сжался так сильно, что заболели пальцы. Снова и снова она проигрывала в уме, как подбегает к двери, тянется к ручке…
Но дверца не желала открываться. Она надавила на нее изо всех сил, связки на шее напряглись. Но дверца…
…внезапно открылась с ужасным скрежетом. Она едва не выпала из машины, схватившись для равновесия за ручку. Внезапно ее охватила паника, холодная и безнадежная, как у пациента после медицинского заключения «рак». Дверца уже не закроется. Пес доберется до них. Тэд еще может милосердно потерять сознание, прежде чем зубы Куджо вопьются ему в горло.
Она тяжело дышала, быстрее и быстрее. Ей казалось, что она видит каждый камешек на дорожке, но думать было невероятно трудно. Мысли путались; мысленные сцены сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой.
Падение с крыльца в пятилетнем возрасте, когда она сломала запястье.
Стыд и страх, когда однажды в школе, на уроке алгебры, на ее светлой юбке проступили пятна крови, и как она старалась добежать до туалета, пока никто не заметил.
Первый парень, с которым она целовалась, – Дуайт Сэмпсон.
Новорожденный Тэд у нее на руках, нянечка забирает его, а она пытается возразить: «Он мой, отдайте его мне», – но не может говорить от слабости.
И ее отец, плачущий на ее свадьбе и потом напившийся пьяным.
Лица. Голоса. Комнаты. Фильмы. Книги. Ужас этого момента, когда думаешь: «Я СЕЙЧАС УМРУ»…
Наконец она схватилась за ручку обеими руками и рванула ее на себя. Дверца закрылась с тем же скрежетом. Она ожидала, что Куджо вот-вот появится, но его не было.
Донна откинулась на сиденье, дрожа и беззвучно рыдая. Горячие слезы текли по щекам. Никогда в жизни она так не боялась, даже по ночам у себя в комнате, когда была маленькой и ей казалось, что кругом шуршат громадные пауки. Но теперь страх был сильнее. Нервы совсем расстроены. Нужно подождать, отдохнуть…
Но она не могла позволить этой навязчивой идее завладеть ею.
Лучшего шанса все равно не будет. Тэд спит, пса не видно. Если бы он был поблизости, он бы выскочил на звук открываемой дверцы. Он мог спать в сарае, но там бы он все равно услышал этот шум. Лучшего шанса просто не может быть.
Логично. Но окончательно убедила ее не логика, а видение того, как она входит в полутемный прохладный холл Кэмберов, бросается к телефону и звонит шерифу Баннермэну. Потом идет на кухню и наливает стакан холодной воды.
Она снова открыла дверцу, стараясь приглушить скребущий звук. В душе она умоляла пса посидеть где-нибудь или поскорее сдохнуть.
Она спустила ноги на землю. И понемногу, разминая затекшие мышцы, встала в полный рост под темнеющим небом.
Птица снова запела где-то поблизости. Потом стало тихо.

Куджо слышал, как открылась дверца. Когда она открылась в первый раз, он почти уже выскочил из-за дома, где лежал в полузабытьи. Он почти уже собрался кинуться на Женщину, причинившую ему эту жуткую боль. Но инстинкт приказал ему выждать. Женщина только пробует, убеждал его инстинкт, и это оказалось правдой.
По мере того как болезнь разрушала его нервную систему, как степной пожар, и уничтожала его привычные мысли и ощущения, его хитрость неожиданно возрастала. Он был уверен, что в конце концов доберется до Женщины и Мальчика.
Дважды он отходил от них, бегая к болоту на границе земель Кэмберов, где в непосредственной близости от известняковой пещеры с летучими мышами журчал ручей. Он ужасно хотел пить, но оба раза вид воды вызывал у него отвращение. Он хотел убить эту воду, загадить ее, закидать землей. Оба раза эти чувства гнали его прочь, к Женщине и Мальчику, из-за которых все это случилось. И больше он от них не уйдет. Он будет ждать, пока не доберется до них. Если понадобится, он будет ждать до самого конца света.
Всему виной эта Женщина. Когда она смотрела на него, она словно говорила: «Да, да. Это я заставила тебя заболеть. Я сделала тебе больно. Я загнала тебе боль в голову, и в лапы, и в мышцы».
О, убить ее, убить!
Раздался звук. Тихий, но Куджо его услышал. Теперь его уши были особенно чувствительны к звукам. Он слышал небесные хоры и вопли грешников из ада. В своем безумии он слышал и реальное, и сверхъестественное.
Это был звук шуршащих камешков.
Куджо напрягся и стал ждать, когда Женщина покажется. Тогда он убьет ее.

* * *

В доме Трентонов зазвонил телефон.
Он позвонил шесть раз. Восемь. Десять. Замолчал. Чуть позже о переднюю дверь ударился свежий номер «Колл», и Билли Фримэн со своим холщовым мешком на плече покатил дальше, к дому Рэли.
В комнате Тэда дверца шкафа снова открылась, и из нее пахнуло неописуемым запахом, диким и мертвым.

Дежурный предложил Вику Трентону подождать и попробовать еще раз.
– Нет, спасибо, – сказал Вик и повесил трубку.
Роджер смотрел игру «Ред Сокс» по тридцать восьмому каналу, сидя на диване в одном белье с сандвичем и стаканом молока.
– Из всех твоих привычек, – сказал Вик, – самой худшей мне кажется разгуливать в подштанниках.
– Поглядите на него! – воскликнул Роджер. – Мужику тридцать два года, а он все еще называет трусы подштанниками.
– Ну и что?
– Да так, ничего… Ты бы еще сказал «панталоны».
– Заткнись, Родж, – угрожающе заявил Вик улыбаясь. – Иначе пожалеешь, но будет поздно.  – Он отхватил половину от сандвича Роджера и сунул себе в рот.
– Что за антисанитария! – проворчал тот, стряхивая крошки с голой волосатой груди. – Что, Донны нет дома?
– Ага. Они с Тэдом, наверное, поехали куда-нибудь перекусить. Хотел бы я вернуться домой вместо этого чертова Бостона.
– Послушай, – возразил Роджер. – Мы уже вечером будем в Нью-Йорке. Помнишь, коктейль у Билтмора под часами…
– Плевал я на Билтмора и на его часы. Любой, кто уезжает на неделю из Мэна в Бостон и Нью-Йорк, особенно в такую жару, рискует свихнуться.
– Пожалуй, ты прав, – сказал Роджер, поворачиваясь к телевизору, где Боб Стэнли бил штрафной.
– Вкусный сандвич, – заметил Вик, победно улыбаясь своему компаньону.
Роджер прижал тарелку с сандвичем к груди:
– Купи себе еще, бессовестный.
– Куда звонить?
– Шесть-восемь-один. Заказы в номер.
– Пива хочешь? – осведомился Вик, подходя к телефону.
Роджер покачал головой:
– Хватит с меня ленча. Башка болит, желудок болит. Утром наверняка буду икать. Пей сам.
Вик заказал горячий пастрами и две бутылки «Туборга». Когда он опять посмотрел на Роджера, тот сидел, глядя в телевизор, и плакал. Сначала Вику показалось, что это просто оптическая иллюзия. Но нет, это были слезы. Цветной экран отражался в них разноцветными бликами.
Вик стоял возле телефона, раздумывая, спросить ли у Роджера, что случилось, или сделать вид, что он ничего не заметил. Но Роджер смотрел ему в глаза, и лицо у него было беззащитным и жалким, как у Тэда, когда тот падал и ушибался.
– Что мне делать, Вик? – спросил он хрипло.
– Родж, о чем ты…
– Ты знаешь.
– Не волнуйся, Родж. Все…
– Все рушится, и мы оба это знаем. Это воняет, как целый ящик тухлых яиц. На нашей стороне Роб Мартин. На нашей стороне этот кандидат в Дом престарелых актеров. На нашей стороне все… кроме тех, кто решает дело.
– Ничего еще не решилось, Родж.
– Элсия даже не понимает, что это все значит. Это моя работа, это ей скучно. Но она ведь привыкла к Бриджтону, Вик. Ей здесь нравится. И девочки, у них здесь подружки… И озеро… Они не понимают, что все это вот-вот накроется…
– Ну, не паникуй, Роджер.
– А Донна знает, насколько это плохо?
– Я думаю, для нее это была просто смешная история. Но теперь я ей объяснил.
– Она ведь никогда не любила Мэн, как мы.
– Вообще-то да. Но теперь, я думаю, она схватится за голову, если ей предложат вернуться с Тэдом в Нью-Йорк.
– А мне что делать? – снова спросил Роджер. – Я уже не мальчик. Тебе тридцать два, а мне-то уже сорок один. Что я должен делать? Опять начинать все сначала? Думаешь, Томпсон примет меня с распростертыми объятиями? «А-а, Роджер, я тут сохранил для тебя одну рекламу, можешь приступать». Думаешь, он так скажет?
Вик только покачал головой, в душе слегка разозлившись на Роджера.
– Я боюсь, Вик. Я по ночам лежу и пытаюсь представить, как будет после. Что будет. Я не могу это вообразить. Вот ты смотришь на меня и думаешь: «Роджер паникует». Ты…
– Я никогда так не думал, – сказал Вик, стараясь, чтобы не прозвучало виновато.
– Я не говорил, что ты врешь, но я слишком давно работаю с тобой, чтобы знать, о чем ты думаешь. И я не обвиняю тебя, Вик, но между тридцатью двумя и сорока одним большая разница. За это время из тебя вышибает весь дух.
– Я просто думаю, что не все еще…
– Что можно взять с собой в Кливленд две дюжины коробок этой красной дряни и дожидаться, пока их привяжут нам к хвосту и дадут хорошего пинка. Вот будет потеха!
Вик похлопал его по плечу:
– Да, я понимаю.
– А ты что будешь делать, если они закроют счет?
Вик уже задумывался над этим. Рассматривал со всех возможных сторон. Можно сказать, что он уже все для себя решил до того, как Роджер вообще задал себе этот вопрос.
– Ну, я думаю, придется поработать как следует, – сказал он. – Тридцать часов в день, если понадобится. Нужно будет набрать как можно больше мелких заказов, чтобы компенсировать утрату Шарпа.
– Эта работа нас угробит.
– Может быть. Но мы откроем огонь из всех стволов.
– Мне кажется, – печально сказал Роджер, – что, если Элсия станет работать, мы сможем платить за дом еще год. За это время можно подыскать на него выгодного покупателя.
Внезапно Вик почувствовал, что у него дрожат губы: ему еще приходится думать о том, что сотворила Донна, воображая, что ей все еще девятнадцать или двадцать. Он опять разозлился на Роджера, счастливо женатого вот уже пятнадцать лет. Элсия мирно и ненавязчиво согревает ему постель и воспитывает девочек. Вик очень удивился бы, если бы узнал о ее измене мужу.
– Послушай, – сказал он внезапно. – В четверг я получил письмо…
Резкий стук в дверь.
– Заказ, – сказал Роджер. Он вытер слезы рубашкой… И как только слезы исчезли, у Вика пропала охота ему рассказывать. Может, еще и потому, что Роджер был прав – между тридцатью двумя и сорока одним на самом деле большая разница.
Вик подошел к двери и взял свое пиво и сандвич. Он так и не закончил фразу, а Роджер не стал спрашивать, вернувшись к своему футболу.
Вик сел и стал есть, не очень удивленный исчезновением аппетита. Взгляд его упал на телефон, и он опять попытался позвонить домой. Было уже без пяти восемь, время укладывания Тэда в постель. Никто не брал трубку. Это его встревожило. Может быть, Донна уехала к кому-нибудь в гости? Никакой закон не устанавливает, что Тэд должен быть в постели в восемь, особенно в такую жару. Они могли отправиться в парк. Да.
Или она у Кемпа. 
Это была безумная мысль. Она сказала, что все кончено, и он верил ей. Правда, верил. Она не лгала. Но мысль продолжала грызть его. Что, если ей вдруг взбрело в голову забрать Тэда и сбежать с Кемпом? Может, они прямо сейчас уже где-нибудь в мотеле, между Касл-Роком и Балтимором? Не будь дураком, Вик. Они могли…
Это концерт, вот это что. Каждый вторник в парке играет ансамбль, иногда школьный, иногда местный рэгтайм под претенциозным названием «Последняя черта», и она наверняка…
Ага, сбежала с Кемпом. 
Он допил пиво и взялся за вторую бутылку.

Донна стояла возле машины уже секунд тридцать, разминая ноги. Она смотрела на дверь гаража, все еще думая, что если Куджо появится, то только оттуда – из самого сарая, из-за него или, может быть, из-под грузовика, кажущегося в полутьме нелепым черным чудовищем.
Она стояла, не в силах заставить себя сделать шаг. Ночь окружала ее благоуханием сена и клевера, сладким запахом жимолости.
И она слышала музыку. Тихую, еле слышную, почти призрачную. «Радио где-то», – подумала она и вдруг поняла, что это играет ансамбль в парке. Это был джаз «Диксиленд», и она даже узнала мелодию. «Возвращайся в Буффало». «Семь миль, – подумала она. – Я никогда не думала, что ночь такая тихая. Такая спокойная».
Она ощущала подъем сил.
Сердце пульсировало в груди, как мощный механизм. Кровь заструилась быстрее. Глаза, казалось, стали видеть зорче. Мысль о том, что на карту поставлена ее жизнь , наполняла ее странным очарованием; может быть, она впервые так полно ощутила ценность этой жизни . Она с легким стуком закрыла дверь.

Она ждала, вслушиваясь в окружающую тишину. Пасть гаража Джо Кэмбера была темной и молчаливой. Хром на переднем бампере «пинто» тускло мерцал. Вдали все играл веселый джаз. Она взяла горсть камешков и стала по одному бросать их туда, где мог скрываться Куджо.

* * *

Один из камешков упал прямо перед носом Куджо. Куджо приподнялся немного, продолжая ухмыляться. Второй камешек угодил ему прямо в плечо. Он не двигался. Пусть Женщина отойдет подальше.

Донна стояла возле машины, прислушиваясь. Первый камешек упал на гравий. Но второй… Звука она не услышала. Что это значит?
Внезапно она решила не идти к крыльцу, пока не убедится, что за домом никого нет.
Она шагнула вперед. Один шаг. Второй. Третий.

Куджо напрягся. Глаза его сверкали в темноте.

Четыре шага. Сердце стучало как барабан.

Теперь Куджо видел ноги Женщины. Скоро и она увидит его. Ему этого хотелось.

Пять шагов.

Донна повернула голову. Ей что-то почудилось, почти инстинктивное предчувствие опасности. Она повернула голову, ища Куджо, и Куджо был там. Он прятался там все время, ожидая ее.
На миг их глаза встретились – расширенные голубые глаза Донны и красные мутные глаза Куджо. На миг она увидела свое отражение в его глазах, отражение Женщины, – видел ли он ее отражение в своих?
Потом он кинулся на нее.
В этот раз оцепенения не было. Она неуклюже отскочила, нащупывая ручку дверцы позади себя. Он рычал и ухмылялся, слюна стекала из пасти белой струйкой. Он приземлился туда, где она только что стояла, и проехался по гравию, подарив ей пару секунд.
Она нашла кнопку под ручкой и надавила на нее. Дверца не открывалась. Куджо бросился на нее головой вперед.
Ей показалось, что ее ударили в грудь большим мячом. Она почувствовала его удар по ребрам и конвульсивно отпихнула его обеими руками.
Клыки Куджо щелкали в нескольких дюймах от ее лица, и она обоняла его дыхание, пахнущее мертвечиной и бессмысленным убийством.
Как-то, используя всю свою силу, ей удалось оттолкнуть его, одновременно безуспешно пытаясь открыть дверцу. Куджо снова пошел вперед. Она пнула его, угодив носком босоножки прямо по носу, и без того разбитому во время его наскоков на машину. Пес неуклюже отпрянул, скуля от боли и ярости.
Она снова нажала на кнопку, отлично понимая, что это ее последний шанс. И последний шанс Тэда. Она продолжала ждать, когда пес снова стал наступать, как не знающая усталости адская тварь. Он будет кидаться на нее, пока кто-нибудь из них двоих не сдохнет.
Тэд проснулся. Он увидел свою мать, стоящую возле машины, и что-то темное у ее ног, с красными глазами, и он знал, что это; это было существо из его шкафа, которое обещало добраться до него, и оно добралось. Слова от монстров не помогли; монстр был здесь, и он убивал его маму. Он заплакал, закрывая глаза руками.
Она продолжала отталкивать щелкающие челюсти пса от своих ног, с каждой минутой слабея, и плач сына никак не помогал ей. Куджо глядел на нее и, как ни странно, вилял хвостом. Его задние ноги скребли гравий в попытке попрочнее утвердиться для нападения, но гравий рассыпался под его когтями.
Он снова прянул вперед, ее руки ослабли, и тут он укусил  ее за голый живот, прямо под белым лифчиком, добираясь до внутренностей…
Донна дико вскрикнула от боли и присела. Кровь текла на джинсы. Она сдерживала Куджо левой рукой, а правой опять попыталась нажать на кнопку. Невероятно, но на этот раз дверца поддалась. Она стала бить ею Куджо. При каждом ударе слышался гулкий стук, будто на стол кидали костяшки домино. Куджо рычал и огрызался.
Он отступил перед новой атакой, и за этот момент она успела загородиться дверцей. На этот раз он ударился головой и взвыл от боли. Она подумала: «Он должен отступить, должен, должен», – но он опять стал наступать, схватил ее за левое бедро выше колена, вырвав клок мяса. Она завизжала.
Она снова и снова била Куджо дверцей по голове. Голова пса покрылась кровью, черной в темноте, как кровь насекомых. Мало-помалу он продвигался вперед.
Она последний раз выставила дверцу вперед, опустив голову; лицо ее исказилось от боли и страха. Конец был близок.
Но внезапно Куджо показалось, что с него хватит.
Оно отошел, спотыкаясь, внезапно рухнул на гравий и начал тереть разбитую голову лапой.
Донна втиснулась в машину, закрывая за собой дверь, и упала на сиденье, глухо рыдая.
– Ма… ма… мама…
– Тэд… ничего…
– Мама! 
– …ничего…
Движения рук: его – к ней, и ее – к его лицу, потом бессильно вниз.
– Мама… домой… пожалуйста… к папе…
– Конечно, Тэд, мы поедем… Правда поедем… Подожди немного…
Бессмысленные слова. Она ощущала, что проваливается в серый туман. Слова Тэда слышались где-то далеко, как эхо. Ничего… ничего… Все хорошо…
Нет. Не все хорошо. 
Пес укусил ее. Бешеный пес.

* * *

Холли велела сестре не глупить и сразу набрать номер, но Черити настояла на том, чтобы сначала позвонить диспетчеру и заказать разговор. Счет она оплатит сама.
Диспетчер спросила, кого нужно вызвать в Мэне, и она назвала номер Альвы Торнтона. Через минуту раздался гудок.
– Алло, ферма Торнтонов.
– Бесси, привет! Это Черити Кэмбер. Я звоню из Коннектикута. Альва дома?
Бретт сидел на диване, делая вид, что читает.
– Нет, Черити. Он в своей лиге по боулингу в Бриджтоне. А в чем дело?
Черити уже придумала, что она скажет. Ситуация была несколько деликатной. Бесси, как и почти все замужние женщины в Касл-Роке, любила поболтать, и если она узнает, что Джо Кэмбер, не спросившись у жены, уехал куда-то… Зачем им лишние толки?
– Ничего. Мы с Бреттом просто немного беспокоимся насчет собаки.
– Насчет вашего сенбернара?
– Да, Куджо. Мы поехали в Коннектикут к сестре, а Джо отлучился в Портсмут по делу. – Это звучало правдоподобно; Джо иногда ездил в Портсмут покупать запчасти (там не брали налог с покупки). – Я хотела узнать, просил ли он кого кормить собаку. Знаешь, эти мужчины вечно все забывают.
– Ну, Джо заходил вчера или позавчера, – сказала Бесси с сомнением. На деле это было в прошлый четверг. Бесси Торнтон не отличалась большим умом (ее тетка, старая Эвви Чалмерс, всегда всем говорила – вернее, кричала, – что у Бесси ни грамма мозгов, зато доброе сердце), она много работала на ферме мужа, а отдыхала у экрана, смотря бесчисленные семейные мелодрамы. Она плохо ориентировалась во всем, что не касалось ухода за цыплятами, сортировки яиц, мытья полов и ухода за садом. Поэтому она вряд ли помнила какие-либо даты, кроме дня выступления «Снежных дьяволов» – клуба езды на снегоходах, где она состояла вместе с Альвой.
Джо тогда заходил по поводу ремонта трактора. Он не брал с Альвы денег, а тот взамен снабжал его свежими яйцами за полцены. Еще Альва приносил Джо скромную дань со своего огорода. Так часто водится среди сельчан.
Черити хорошо знала, что Джо был у Торнтонов в четверг и что Бесси вечно путает даты. Она могла спросить Бесси, приходил ли Джо насчет ремонта трактора, и это значило бы, что Альва не видел Джо с четверга и тот не просил его кормить Куджо.
Но можно было и не развивать этой темы. Можно предположить, что Джо заходил именно вчера, успокоить Бретта и забыть об этом до конца поездки. Господи, ну почему этот чертов пес должен портить им отпуск?
– Черити? Ты здесь?
– Да-да, Бесси, слышу. Он, наверное, попросил Альву кормить его?
– Ну, я спрошу его, когда он придет. И дам тебе знать.
– Хорошо. Спасибо, Бесси.
– Не за что.
– Ладно. Всего хорошего. – И она повесила трубку, вспомнив, что Бесси не записала номер. Ну и хорошо. Она повернулась к Бретту. Не будет она ему лгать. Но… – Твой отец вчера заходил к Альве. Наверное, попросил его насчет Куджо.
– О! – Бретт радостно посмотрел на нее. – Но ты же не говорила с самим Альвой?
– Его нет. Но Бесси сказала, что известит…
– А она не записала номер. – Слышалось ли в его голосе подозрение? Или это ей казалось?
– Ничего, я сама позвоню им утром, – быстро сказала Черити, надеясь, что это закроет тему на некоторое время.
– Папа был у них на той неделе, – настаивал Бретт. – Может, миссис Торнтон перепутала день.
– Я думаю, не настолько она глупа, но мы можем еще кому-нибудь позвонить.
– А кому?
– Ну, допустим, Милликенам.
Бретт с удивлением взглянул на нее.
– Хотя вряд ли, – согласилась Черити. Прошлой зимой Джо и Джон Милликен поругались по поводу платы за какую-то мелкую работу, которую Джо сделал для него. С тех пор они не общались. Хотя Черити пыталась перекинуться словом с Ким Милликен, дочерью Фредди, но та не удостоила ее ни единым словом, словно сама не была первостатейной шлюхой, побывавшей чуть ли не под всеми старшеклассниками школы Касл-Рока.
Ей пришло в голову, что они живут в настоящей изоляции, и она почувствовала легкий страх. Никто им не поможет.
– Ничего, – сказал тихо Бретт. – Он может поесть лопухов или чего-нибудь еще.
– Послушай, Бретт. Я позвоню Альве завтра утром и попрошу его сходить туда. Обещаю тебе.
– Хорошо, мама. Только не забудь.
Тут в комнату заглянул Джим-старший:
– Я иду в бильярд. Не желаете со мной?
– Я желаю, – сказал Бретт. – Только покажите, где это.
– А вы, Черити?
Черити улыбнулась:
– Нет, спасибо. Что-то не хочется.
Бретт с дядей ушли. Она осталась сидеть на диване, глядя на телефон и думая о ночном хождении Бретта.
Куджо больше не голоден. 
Она неожиданно вздрогнула. «Завтра обязательно разберусь с этим», – пообещала она себе. Так или иначе. Или нужно возвращаться и позаботиться обо всем самой. Она обещала Бретту.

* * *

Вик снова позвонил домой в десять вечера. Никто не отвечал. Он опять попробовал в одиннадцать и ждал очень долго, но к телефону опять никто не подошел. В десять он начал волноваться, а после второго звонка уже порядком испугался.
Роджер спал. Вик набирал номер в темноте, слушал и вешал трубку тоже в темноте. Ему было одиноко и страшно, как в детстве. Он не знал, что ему делать и что думать. В уме снова и снова вертелась простая фраза: Она сбежала с Кемпом, она сбежала с Кемпом, она сбежала с Кемпом. 
Все говорило против этого. Он вспоминал фразы, что они с Донной сказали друг другу, тщательно проигрывая в уме все предложения и интонации. У них с Кемпом все кончено. Она велела ему поискать другую дуру. Ничто не предвещало их повторной встречи.
Разрыв не означает невозможности примирения,  выдал его ум мрачный вердикт.
Но где же Тэд? Она же не могла забрать его с собой! По ее словам, Кемп был чрезвычайно вспыльчив, и Вик предполагал, хоть она и не говорила, что в тот день между ними разыгралась какая-нибудь дикая сцена.
Поступки людей иногда непредсказуемы. 
Ум – вернее, его ревнивая, подозрительная часть – находил ответы на все, и в темноте самые дикие ответы обретали убедительность.
Он словно балансировал между двумя видениями: Кемпом и звонящим в их пустом доме телефоном. Она могла попасть в аварию. Может быть, они с Тэдом в больнице, покалеченные. Конечно, в этом случае кто-нибудь обязательно сообщил бы ему, но в темноте эта успокаивающая мысль не успокаивала его.
И он снова обратился к другой возможности: сбежала с Кемпом. 
Среди возможных противовесов этой теории один наполнил его бессильной злостью. Что, если они решили остаться у кого-нибудь на ночь, забыв предупредить его? Было уже поздно звонить их знакомым и спрашивать.
Можно, конечно, позвонить шерифу и попросить его заняться этим, но не излишняя ли это перестраховка?
Нет,  – сказал его ум.
Они оба лежат с перерезанным горлом,  сказал ум. Ты все время читал про такое в газетах. Даже в Касл-Роке такое случалось. Вспомни про Фрэнка Додда. 
Сбежала с Кемпом,  твердила другая его часть. В полночь он позвонил еще раз, и новая неудача окончательно наполнила его предчувствием беды. Кемп, убийцы, грабители – не важно. Беда есть беда.
Он бросил трубку и включил свет:
– Роджер, вставай.
– Угу, ммм… – Роджер прикрыл глаза рукой, заслоняясь от света.
– Роджер!
Роджер открыл глаза и уставился на часы:
– Ты что, среди ночи…
– Роджер… – Он поперхнулся. – Роджер, уже середина ночи, а Донны с Тэдом нет дома. Я боюсь.
Роджер сел и поднес часы к самому носу, чтобы убедиться. Четыре минуты второго.
– Может, они где-нибудь заночевали? Элсия с девчонками иногда остаются на ночь у Салли Петри, когда меня нет. Она нервничает, когда одна в доме.
– Она бы позвонила. – При свете идея, что Донна могла сбежать с Кемпом, представлялась абсурдной, и он даже не верил, что еще недавно почти согласился с ней.
– Позвонила? – Роджер еще плохо соображал.
– Она знает, что я звоню домой по вечерам. Могла позвонить в отель и передать мне, если бы собиралась к кому-нибудь. Разве Элсия не звонит?
– Звонит. – Роджер кивнул. – Обязательно.
– Вот и я волнуюсь.
– Понятно. Но она могла и забыть. – Но карие глаза Роджера все равно постепенно наполнялись тревогой.
– Могла. Но что-то могло и случиться.
– У нее же есть с собой документы? Если бы она попала в аварию, полиция в первую очередь известила бы тебя. Они позвонили бы домой, потом в офис, и им бы сказали…
– Я говорю не об аварии. А говорю о… – Его голос начал дрожать. – Я думал, что они с Тэдом там одни, и… Не знаю… Я просто боюсь.
– Позвони шерифу, – предложил Роджер.
– Но…
– Да никаких «но». Пойми наконец: никаких сирен и мигалок, просто попроси послать полицейского в дом и проверить, все ли там в порядке. Они могут быть в тысяче мест. Например, на вечеринке.
– Донна ненавидит вечеринки.
– Ну, может играла с подругой в покер допоздна, и Тэд уснул где-нибудь на диване.
Вик вспомнил, как она говорила ему: «Не хочу стать похожей на эти рожи на званых обедах», – но промолчал. Это было слишком близко к теме Кемпа.
– Может быть.
– Есть у вас запасной ключ?
– Да, на гвоздике возле двери.
– Вот и скажи им это. Пусть сходят и посмотрят… Если, конечно, у тебя там нет ничего запретного, вроде травки.
– Да нет.
– Тогда позвони им. Она может за это время позвонить, и ты почувствуешь себя полным болваном, но хоть успокоишься.
– Да. – Вик слегка улыбнулся. – Так и сделаю.
Он снова поднял трубку, помедлил, потом снова набрал свой номер. Ответа не было. Он набрал номер офиса шерифа из Касл-Рока.

Донна Трентон сидела, положив руки на руль. Тэд в конце концов уснул опять, но сон его был беспокойным, он вздрагивал и иногда стонал. Она боялась, что он снова переживает во сне случившееся до того.
Она потрогала его лоб; он что-то пробормотал и отодвинулся. Лоб был горячим – естественный результат жары и постоянного страха. Она сама чувствовала себя отвратительно. Живот болел, но ей повезло: раны оказались только царапинами, правда, глубокими. Сильнее пострадала нога. Раны там (укусы,  поправила она себя) уже опухли. Они еще кровоточили, и она решила пока не накладывать бинт, хотя в машине был пакет первой помощи. Она слабо надеялась, что текущая кровь очистит рану… Правда так бывает, или это сказки? Она не знала.
Когда она решила забинтовать рану, сиденье «пинто» уже пропиталось кровью. На повязку ушло три бинта из шести, находившихся в пакете. «Хватит на перевязку», – подумала она, истерически хихикнув.
В слабом свете рана над коленом была цвета вскопанной земли. Со времени укуса она не переставая ныла. Она проглотила пару таблеток аспирина из пакета, но это не помогло. Вдобавок заболела и голова.
Растирание ноги заставило ноющую боль перейти в невыносимо острую. Она не знала, сможет ли теперь ступить на эту ногу, чтобы добраться до двери. Да и могла ли она даже попытаться? Пес лежал на гравии, между машиной и домом, сонно кивая изуродованной головой… Но глаза его по-прежнему были устремлены на машину. На нее. 
Она надеялась, что Куджо больше не станет нападать. По крайней мере ночью. Завтра солнце загонит его в сарай, если будет так же жарко.
«Ему нужна я», – прошептала она запекшимися губами. И это была правда. По воле ли судьбы или по иным неведомым причинам псу была нужна именно она.
Когда он свалился, она была уверена, что он умирает. Ни одна живая тварь не может вынести таких ударов дверцей. Казалось, даже его шерсть свалялась от этих ударов. Одно ухо сенбернара сплющилось в кровавую лепешку.
Но он еще жил и даже двигался. И по-прежнему смотрел ей в глаза.
– Нет!  – закричала она, совершенно утратив самообладание. – Нет, лежи, ты должен сдохнуть, лежи и подыхай, проклятая тварь!
– Мама, не надо, – пробормотал Тэд, поднимая голову. – Мне больно.
С тех пор ничего не изменилось. Тэд по-прежнему вздрагивал во сне. Она поднесла к уху часы, чтобы убедиться, что они не остановились. Время тянулось страшно медленно.
Двадцать минут первого.
Что мы знаем о бешенстве, дети? 
Немного. Кое-что из воскресных приложений. Брошюрка, которую она пролистывала как-то у ветеринара, когда отвозила к нему их кошку Дину делать прививки от чумки. И от бешенства тоже.
Бешенство – болезнь центральной нервной системы, старой доброй ЦНС. Медленно разрушает ее. Но как медленно? Она с надеждой думала, что не знает, точно ли у пса бешенство. Единственного в жизни бешеного пса она видела в фильме «Убить пересмешника» с Грегори Пеком. Конечно, тот пес не был в самом деле  бешеным, это только кино. Просто какой-то ублюдок с ближайшей свалки.
Она вернулась к исходной точке. Нужно попробовать то, что Вик называл «анализом худшего из возможных вариантов». В душе она была уверена, что пес бешеный.
И он укусил ее. Что это могло означать? Она знала, что люди могут заразиться бешенством и умереть страшной смертью. Быть может, самой страшной из всех. Конечно, была вакцина, и уколы могли излечить заболевшего. Но…
Она припомнила, что были случаи выживания людей, больных бешенством. Один из выживших, мальчик, излечился совершенно, но другой, известный зоолог, с тех пор страдал повреждением ума. Старая добрая ЦНС – это вам не шутка.
Чем дольше не делать уколов, тем меньше шансов. Она потерла лоб, и рука стала мокрой от холодного пота.
Но сколько нужно времени? Часы? Дни? Недели? Она не знала.
Внезапно машина будто уменьшилась в размерах. Двойной гроб для нее и Тэда.
Рука ее потянулась к дверной ручке прежде, чем она успела овладеть собой. Сердце стучало, отдаваясь ударами в голове. «Остановись, – подумала она. – Не хватало еще клаустрофобии».
Снова захотелось пить.
Она выглянула наружу и снова встретила непреклонный взгляд Куджо, тело которого казалось разрезанным пополам трещиной в стекле.
«Помогите, – беспомощно думала она, – кто-нибудь! Господи, помоги нам!»

Роско Фишер сидел в машине на дороге номер сто семнадцать, когда его вызвали по дежурному телефону. Он вполглаза следил за дорогой, фактически дремал. В полпервого ночи дорога была абсолютно пуста.
– Номер три, прием, номер три. Отвечайте.
Роско подскочил, пролив холодный кофе из термоса себе на штаны:
– А-а, черт! Начинается.
– Номер три, вы на связи? Прием.
Он схватил микрофон и нажал на кнопку:
– Слушаю, да. – Он хотел было добавить, что сидит жопой в холодном кофе, но передумал. Мало ли кто из начальства может оказаться на связи даже в полпервого ночи.
– Нужно проехаться на Ларч-стрит, восемьдесят три, – сказал Билли. – Дом мистера и миссис Трентон. Проверить обстановку. Прием.
– А что там проверять? Прием.
– Трентон в Бостоне, и на его звонки никто не отвечает. Он думает, что кто-нибудь должен там быть. Прием.
«Вот здорово», – мрачно подумал Роско.
– Он звонил в полпервого. Ключ на гвозде справа от входной двери. Мистер Трентон хотел бы, чтобы ты зашел прямо туда и проверил, все ли там в порядке. Прием.
– Ладно. Прием и отбой.
– Отбой.
Роско включил фары и поехал прямо по пустынной главной улице Касл-Рока, мимо здания городского совета и эстрады с конической зеленой крышей. Он поднялся на холм и свернул там на Ларч-стрит. Дом Трентонов был вторым от поворота, и он заметил, что от них открывается неплохой вид на город. Он поставил свой «фьюри» и вышел. Улица была сонной и темной.
Он подождал, вытирая мокрые штаны рукой, и потом подошел к дому. Подъезд был пуст; в глубине стоял маленький одноместный гараж. Внутри он увидел только трехколесный велосипед, точно такой, как у его сына.
Роско поднялся на крыльцо и увидел там свежий «Колл». Он поднял газету и толкнул дверь. Не заперто. Он вошел, чувствуя себя почти грабителем. Нажал кнопку звонка перед внутренней дверью. По дому прокатилась трель, но никто не вышел. Он позвонил еще дважды, представляя уже, как леди открывает ему дверь в халате и в тапочках… Если она, конечно, дома.
Не дождавшись ответа, он толкнул дверь. Она оказалась закрытой.
«Муж уехал, а она небось сразу к подружкам», – подумал он, но и его насторожило то, что она не известила мужа.
Он пошарил справа от двери и сбил ключ, повешенный Виком сразу же после их переезда сюда. Он поднял его и отпер дверь – если бы он зашел с кухни, как Стив Кемп днем, он мог бы войти и так. Донна, как и большинство жителей Касл-Рока, не запирала дом, когда выходила ненадолго.
Роско вошел. У него был фонарик, но он не хотел им пользоваться – так он еще больше чувствовал себя непрошеным гостем. Он нашарил выключатель и нажал его.
В первое мгновение он замер, не веря в то, что предстало его глазам. Он даже зажмурился, но все осталось по-прежнему.
«Ничего не трогать»,  – подумал он. Он забыл даже о мокрых штанах и о своем чувстве пришельца. Он испугался.
Здесь, несомненно, что-то произошло. Комната была просто перевернута вверх дном. Пол усыпали осколки. Мебель повалена, книги выкинуты с полок. Большое зеркало под камином тоже было разбито. «Семь лет не видеть удачи»,  – подумал Роско и почему-то вспомнил Фрэнка Додда, милягу-полицейского, который оказался маньяком-убийцей. Руки Роско покрылись гусиной кожей. При чем тут Фрэнк?
Он прошел через столовую, где тоже царил разгром, в кухню. Там было еще хуже. Кто бы здесь ни хозяйничал, он был просто сумасшедшим. Роско разглядывал осколки на полу и залитые вином шкафы.
На доске большими квадратными буквами написано:

Это тебе, дорогая.

Внезапно Роско Фишеру не захотелось идти наверх. Он участвовал в обнаружении трупов трех жертв Фрэнка Додда, включая маленькую Мэри Кэт Хендрасен. Он никогда больше не хотел видеть такое… И может, эта женщина лежит там, расстрелянная или разрезанная на куски? Роско хватало этого и на дорогах. Два года назад они с шерифом Баннермэном извлекли человека из сортировочной машины, и это не та история, которую приятно рассказывать внукам. Но убийств со времен Додда у них не случалось.
Он не знал, облегчение или отвращение принесло ему то, что он нашел в спальне у Трентонов.
Он пошел в машину и позвонил.

Услышав звонок, Вик схватил трубку. До этого они с Роджером сидели у телевизора, смотря старую версию «Франкенштейна». Было двадцать минут второго.
– Алло! Донна? Это…
– Мистер Трентон? – Мужской голос.
– Да.
– Это шериф Баннермэн. Боюсь, что мне придется вас огорчить. Я…
– Они мертвы? – спросил Вик. Внезапно мир для него сделался двухмерным, нереальным, как старый фильм, который они только что смотрели. Краем глаза он увидел тень Роджера, который быстро встал. Не важно. Все не важно. За эти несколько секунд он успел заново взглянуть на свою жизнь и увидел, сколько там было не важного и фальшивого.
– Мистер Трентон, полицейский Фишер доложил…
– Ответьте мне. Они мертвы? – Он повернулся к Роджеру. Лицо у того было серым. – Родж, дай сигарету. – Роджер молча протянул ему одну.
– Мистер Трентон, вы здесь?
– Да. Они мертвы?
– Мы не знаем, где ваши жена и сын, – сказал шериф, и Вик испытал безумное облегчение. Мир приобрел естественный цвет.
– Но что случилось? Что вам известно? Говорите, вы Баннермэн?
– Шериф округа, да. И я попытаюсь вам объяснить.
– Да-да, слушаю. – Теперь он уже испугался опять; все менялось слишком быстро.
– Фишер приехал к вам домой, на Ларч-стрит, дом восемьдесят три, сразу после вашего звонка. Он обнаружил, что машины у подъезда или в гараже нет. Он долго звонил и, не дождавшись ответа, вошел в дом, использовав запасной ключ. Он увидел, что дом разгромлен. Мебель перевернута, посуда разбита, везде осколки…
– Господи, Кемп… – прошептал Вик. Он сразу вспомнил мерзкую записку. «А у тебя есть вопросы?» Человек, написавший это, способен и на большие мерзости. Неужели это Кемп? Что он еще сделал?
– Мистер Трентон!
– Да.
Баннермэн откашлялся, словно переходил к самой ответственной части:
– Фишер прошел наверх. Там все осталось цело, но он обнаружил следы… ну, какой-то белой жидкости, по всей видимости, спермы, на кровати в спальне. – Потом заключил, как будто для пущей комичности: – Не похоже, что на этой кровати спали.
– Где моя жена?! – закричал Вик в трубку. – Где мой сын?! У вас есть предположения?
– Успокойся. – Роджер положил руку ему на плечо. Ему легко говорить. Его жена и девочки спокойно спят дома. Вик сердито стряхнул руку.
– Мистер Трентон, все, что я могу вам сказать: мы вызвали оперативную бригаду сыщиков, и мои люди тоже помогают. Ни ваша спальня, ни комната вашего сына не пострадали.
– Кроме того, что кто-то кончил на мою постель, – зло сказал Вик.
Роджер уставился на него, раскрыв рот.
– Ну да. – Баннермэн казался невозмутимым. – Но я хочу сказать, что нет следов насилия. Похоже на простой вандализм.
– Тогда где Донна и Тэд? – Злость перешла в беспомощное бешенство; он почувствовал, что его душат слезы.
– Пока мы не можем сказать.
Кемп… О Господи, что, если Кемп увез их? 
В один момент он вспомнил фрагмент сна, который видел в предыдущую ночь: Донна и Тэд в пещере, осажденные неведомым чудовищем. Потом эта картина растаяла.
– Если у вас есть предположения, мистер Трентон…
– Я выезжаю в аэропорт, – прервал Вик. – Приеду около пяти.
Баннермэн терпеливо сказал:
– Да, мистер Трентон. Но если исчезновение вашей жены и сына как-то связано с этим вандализмом, то фактор времени особенно важен. Если у вас есть хоть какие-то идеи, которые смогут нам помочь, то…
– Кемп, – сказал Вик странно изменившимся голосом, уже не в силах сдержать слезы. Он чувствовал, как они стекают по лицу. – Это Кемп. Я уверен. О Господи, что, если он увез их?
– Кто такой Кемп? – Голос шерифа мигом утратил свою невозмутимость. Теперь он будто вел допрос.
Вик сжимал трубку в правой руке, вытирая левой слезы, забыв про Роджера, про телевизор, про отель. В темноте остались только его голос и горячие ручейки его слез.
– Стивен Кемп, – сказал он. – Стивен Кемп. Ремонтировал мебель. Сейчас он уехал. По крайней мере жена так сказала. Он и моя жена… Донна… Они… Ну, у них была связь. Недолго. Она сказала, что все кончилось. Я узнал об этом, когда получил от него письмо. Издевательское. Мне кажется, ему этого показалось мало. Это… похоже на продолжение того письма. – Он провел рукой по глазам, наполнив их созвездием красных огоньков. – Может, ему не понравилось, что наш брак не распался. Или он просто… просто злится. Донна говорила, что он всегда очень злился, когда проигрывал в теннис. Даже не жал руки победителю. Это все… – Внезапно у него пропал голос. Грудь словно сдавил железный обруч. Он откашлялся. – Не знаю, как далеко он мог зайти. Насколько я знаю, он способен на это.
На другом конце замолчали, нет, не совсем. Слышно было, как карандаш царапает по бумаге. Роджер опять положил руку ему на плечо, и на этот раз он воспринял это с благодарностью.
– Мистер Трентон, у вас сохранилось то письмо?
– Нет. Я его порвал. Простите, но в тех обстоятельствах…
– Оно было написано печатными буквами?
– Да. Именно так.
– Фишер нашел в кухне на доске надпись печатными буквами: «Это тебе, дорогая».
Вик охнул. Пропала последняя надежда, что это сделал кто-то другой – воры, грабители. Это был Кемп.
– Эта надпись доказывает, что вашей жены в тот момент не было дома, – сказал Баннермэн, но даже в своем шоковом состоянии Вик уловил фальшивые нотки в его голосе.
– Она могла вернуться, когда он еще был там. Вернуться из магазина или еще откуда-нибудь.
– Какая у Кемпа машина? Вам известно?
– У него фургон.
– А цвет?
– Не знаю.
– Мистер Трентон, я допускаю, что вы в состоянии сегодня же выехать сюда из Бостона. Но представьте, что ваши близкие вернутся завтра домой живые и здоровые, а вы разобьетесь где-нибудь по дороге.
– Да-да. – Он не хотел спорить. У него просто не осталось сил.
– И еще.
– Что такое?
– Попробуйте назвать близких друзей вашей жены. Возможно все же, что она заночевала у кого-нибудь из них.
– Да, конечно.
– И, главное, помните, что следов насилия нами не обнаружено.
– Да. Ну ладно. Я пока здесь. – И Вик повесил трубку.
– Вик, старина, – сказал Роджер.
Вик не мог смотреть ему в глаза. «Рогоносец, – думал он. – Так, кажется, это называется? Теперь и Роджер знает, что я рогоносец».
– Ничего, – тупо сказал он, начиная собираться.
– И ты с этим  поехал?
– А что мне было делать? Я думал… Я хотел подождать… пока все уляжется. Не знаю, как я мог быть таким идиотом.
– Не вини себя.
– Родж, я уже не знаю, в чем мне себя винить, а в чем нет. Я беспокоюсь о них и хочу поскорее добраться до дома. И хотел бы еще добраться до этого подонка Кемпа. Я бы его… – Он повысил голос и почти кричал. Плечи его тряслись. В какой-то момент он показался Роджеру совсем опустошенным и старым. Он подошел к чемодану и стал искать чистое белье. – Позвони, пожалуйста, в «Авис», в аэропорт, и закажи машину. Бумажник на тумбочке. Им понадобится номер моей кредитной карты.
– Я закажу на обоих. Я поеду с тобой.
– Нет.
– Но послушай…
– Никаких «но». – Вик влез в костюм и стал застегивать его, путаясь в пуговицах. В движении ему стало легче; чувство нереальности происходящего ослабло.
– Вик…
– Роджер, это ничего не изменит. Тебе нужно заниматься компанией. Я поехал еще и потому, что понимал – тебе одному будет трудно. Я знал, что тем, кто смотрит нашу рекламу, плевать, с кем трахается моя жена.
– Успокойся, Вик. Постарайся не думать об этом.
– Я не могу, – честно сказал Вик. – Даже сейчас – не могу.
– И я должен лететь в Нью-Йорк, как будто ничего не случилось?!
– Ты должен. Может, ничего и не случилось. Может, я еще вернусь к тебе.
– Господи, это звучит так фальшиво. Извини.
– Ничего. Я позвоню тебе, как только что-нибудь выясню. – Вик застегнул «молнию» и нагнулся за туфлями. – А сейчас иди позвони в «Авис». Я пока поймаю такси. Погоди, запишу номер карты.
Он записал, пока Роджер молча смотрел, как он берет плащ и идет к двери.
– Вик.
Он повернулся, и Роджер неуклюже, но сильно обнял его. Вик обнял его в ответ, прижавшись щекой к плечу своего друга.
– Я буду молиться, чтобы все кончилось хорошо, – хрипло сказал Роджер.
– Ладно. – Вик вышел.

Как и накануне, Черити проснулась еще до рассвета. Она молча слушала и не могла понять, что слышит. Потом до нее дошло. Ее разбудили шаги. Она прислушалась снова.
Но в доме было тихо.
Она встала с постели, подошла к двери и выглянула в холл. Пусто. После минутного колебания она прошла в комнату Бретта. Над простыней виднелись его волосы. Если он и ходил во сне, то до того, как она проснулась. Сейчас он крепко спал.
Черити вернулась к себе и села на кровать, глядя на белую полосу у горизонта. Она думала о принятом ею неизвестно когда, возможно во сне, решении. Теперь, при первых лучах солнца, она могла заново взвесить его.
Она не соглашалась с Бреттом по поводу своей сестры. Ей казалось, что он (может быть, наученный отцом) преувеличивает. Но прошлым вечером та сама принялась рассказывать Черити, сколько все это стоит – «бьюик», цветная приставка «Сони», паркет в коридоре. Холли словно навешивала на все эти вещи невидимые ярлычки с ценами.
Черити все еще любила сестру. Холли была добросердечной, радушной, импульсивной. Но ее жизнь действительно навсегда сохранила отпечаток их нелегкого детства в мэнской деревне.
Она боялась рассказывать Холли, как добивалась у мужа разрешения отправиться в эту поездку, а он угрожал ей ремнем, боялась потому, что реакция сестры была бы скорее всего гневной, а не сочувственной. Почему гневной? Да потому, что сестра всем своим домом, всеми этими «бьюиками» и «сони» показывала ей, на что она променяла такую жизнь, выйдя замуж за Джо Кэмбера.
Она боялась говорить все это сестре. Муж – это ее проблема. И Бретт тоже. За последние два дня она больше и больше убеждалась в том, что он сам сможет воспитать себя, без постороннего влияния.
Поэтому развода не будет. Она просто продолжает свою необъявленную войну с Джо за мальчика. В своей тревоге насчет того, что Бретт перенимает привычки отца, она забывала, что у него есть своя голова на плечах. Бретт заметил, как гордилась Холли своими кредитными картами. Она надеялась, что в один прекрасный день Бретт заметит, что его отец садится за стол в шляпе.
День обещал быть жарким. Она надела халат. Ей хотелось принять душ, но придется ждать, пока проснутся остальные. Они здесь чужие. Теперь и лицо Холли казалось ей чужим; лицо это лишь слабо напоминало фотографии из этого альбома.
Им нужно вернуться назад в Касл-Рок, в дом на дороге номер три, к Джо. Пусть все остается как было. Так вернее.
Она вспомнила, что после семи нужно позвонить Альве. Он в это время как раз завтракал.

Около шести утра у Тэда начались конвульсии.
Он проснулся в 5.15 и разбудил Донну жалобами на голод и жажду. Донна впервые вспомнила, что тоже голодна. Пить ей хотелось постоянно, но о еде она не вспоминала с прошлого утра.
Она успокоила его как могла, повторяя то, во что уже сама не верила: скоро придут люди, заберут этого противного пса и спасут их.
Реальностью были мысли о еде.
Завтрак. Два яйца, жаренных на сливочном масле. Французские тосты. Большой стакан свежего апельсинового сока, такого холодного, что стекло покрывается испариной. Ветчина. Домашнее печенье. Пирожное с вишенкой наверху.
В желудке у нее громко заурчало, и Тэд засмеялся. Смех сына немного ободрил ее, и она улыбнулась в ответ:
– Слышал?
– Мама, ты тоже голодная?
– Конечно, а ты как думал?
Они снова немного посмеялись. Куджо снаружи навострил уши. В какой-то момент после этого их смеха он хотел подняться и снова напасть на машину; потом он снова тяжело опустился назад и стал ждать дальше.
Донна почувствовала иррациональное улучшение настроения, связанное скорее всего с наступлением дня. Конечно же, худшее позади, скоро все это кончится. Пока им не везло, но скоро все изменится к лучшему.
Тэд казался ей теперь тем же самым Тэдди – пусть бледным и осунувшимся. Боль в животе немного утихла. Нога еще болела, но теперь она смогла осторожно массировать ее.
Они говорили минут сорок. Донна стремилась немного приободрить Тэда и стала играть с ним в «вопрос – ответ». Тэд терпеливо отвечал. Они играли уже четвертый раз, когда это случилось.
Речь зашла о Фреде Реддинге, одном из любимых героев Тэда.
– У него рыжие волосы? – спросила она.
– Нет, они… они… они…
Внезапно Тэд начал задыхаться. Из его горла вырвался стон, напугавший ее.
– Тэд? Тэд? 
Он хрипел, держась за горло. Глаза его закатились, остались лишь синеватые белки.
– Тэд! 
Она схватила его и стала трясти. Его кадык метался вверх-вниз, как заведенный. Руки начали бесцельно шарить вокруг, потом снова потянулись к горлу.
На минуту Донна забыла, где находится. Она схватилась за ручку, дернула ее и распахнула дверцу «пинто», будто они стояли где-нибудь возле магазина и нужно было бежать за помощью.
Куджо поднялся. Он кинулся к машине, и это спасло Донну. Она втиснулась внутрь, а он ударился о дверцу, упал и отполз, подвывая от боли и разочарования.
Она закрыла дверь, визжа от страха. Куджо разбежался и со всего маха кинулся на стекло, ударившись о него с тупым звуком. Серебристая трещина, прорезавшая стекло раньше, дала дюжину ответвлений. Он бросился снова, и стекло треснуло сильнее. Мир за стеклом стал мутным и неясным.
Если он ударит еще раз… 
Но Куджо отошел, видимо, решив подождать развития событий.
Она повернулась к сыну.
Все тело Тэда сотрясалось, как в припадке эпилепсии. Он изогнулся дугой на кресле, упал, снова поднялся. Лицо приобрело синеватый оттенок. Вены вздулись. Она три года проработала медсестрой – два года в школе и год в колледже – и знала, что надо делать в таких случаях. Он не откусит язык; такое случается только в романах ужасов. Но язык может заткнуть ему горло, и он задохнется у нее на глазах.
Она взяла его за подбородок и раскрыла ему рот рукой. Паника заставила ее быть грубой; он услышала, как хрустнули связки челюсти. Ее пальцы нащупали его язык, она попыталась схватить его и не смогла поймать. «О Господи, он умрет, – подумала она. – Он сейчас умрет».
Его зубы неожиданно сомкнулись, до крови укусив ее пальцы. Она не обращала внимания на боль. Наконец ей удалось ухватить его язык и… он снова выскользнул из ее пальцев.
Пес проклятый пес это все он проклятый пес. Я УБЬЮ ЕГО, КЛЯНУСЬ.
Тэд снова укусил ее, ей опять удалось поймать его язык, и на этот раз она вытянула его изо рта как можно дальше. Тэд опять захрипел, потом начал всхлипывать.
Она ударила его по щеке. Она не знала, поможет ли это, но больше делать было нечего.
Тэд еще раз всхлипнул и начал быстро, неровно дышать. Она сама глубоко вздохнула от облегчения. Спасая сына, она неосторожно задела укушенную ногу, и та опять кровоточила.
– Тэд, ты меня слышишь?
Он кивнул. Чуть-чуть. Глаза оставались закрыты.
– Успокойся. Расслабься.
– …хочу домой… Мама… Это монстр…
– Тсс, Тэдди. Не болтай и не думай про монстров. Вот смотри. – Она подобрала с пола смятые Слова от монстра, расправила их и подала ему. – Старайся дышать медленно и регулярно.
Она поглядела в окно за его головой и снова увидела лежащую там в траве старую бейсбольную биту с ручкой, обмотанной изолентой.
– Только успокойся, Тэдди. Ты мне обещаешь?
Тэд слабо кивнул.
– Еще немного, дорогой. Все будет хорошо, я тебе обещаю.
Занимался день. Уже было тепло, и температура внутри машины неуклонно повышалась.

Вик вернулся домой в двадцать минут шестого. В тот момент, когда его жена пыталась вытащить язык сына изо рта, он медленно обходил комнаты, ставя на место вещи, пока Баннермэн, сыщик из полиции и детектив из судебного ведомства сидели на диване и пили растворимый кофе.
– Я уже сказал вам все, что я знаю, – сказал Вик. – Если она не там, куда вы уже звонили, то я не знаю, где она. – Он принес из кухни щетку и совок и сметал с пола разбитое стекло. – Если только это не Кемп.
Воцарилось неуютное молчание. Вик не мог вспомнить, когда еще в жизни он так уставал, он не думал, что сможет уснуть без укола. Соображал он плохо. Через десять минут после его прихода зазвонил телефон, и он кинулся к нему, как испуганное животное, не слушая предупреждения детектива, что это, может быть, звонят ему. Но это оказался Роджер, желающий знать новости.
Новости, конечно, были, но какие-то бессвязные. По всему дому были найдены отпечатки пальцев, и команда специалистов, тоже из Огасты, уже сверила их с отпечатками из магазина, где работал Стивен Кемп. Без долгих раздумий они заключили, что в доме побывал именно Кемп, хотя для Вика это и так было ясно.
Сыщик из полиции узнал приметы машины Кемпа. «Фред эконолайн», 1971 года, номер 641–644. Светло-серый фургон, расписанный по бокам цветными картинками. Это им сообщил домохозяин Кемпа, которого они подняли с постели в четыре утра. Вот чудак этот Кемп – с такими росписями они отыщут его в два счета. По всей Новой Англии уже объявили розыск. Вдобавок службу ФБР в Бостоне и Портленде предупредили о возможном похищении ребенка, а также запросили Центральную картотеку в Вашингтоне. Кемп фигурировал там как участник трех акций протеста против войны во Вьетнаме в конце шестидесятых.
– Меня во всей этой истории удивляет только одно, – сказал детектив. Он все еще держал блокнот открытым, хотя Вик давно уже все рассказал. – Если говорить честно, то я ничего не понимаю.
– Что это? – спросил Вик. Он поднял семейную фотографию и потряс ее над пакетом с мусором так, что осколки стекла со звоном посыпались туда.
– Машина. Куда делась машина вашей жены?
Его фамилия была Мэсен – через «эс», не через «зэ», как он предупредил Вика при знакомстве. Теперь он смотрел в окно, задумчиво теребя свой блокнот. Автомобиль Вика стоял у подъезда рядом с «крейсером» Баннермэна. Он забрал его в Портленде, оставив там прокатную машину «Ависа», на которой приехал из Бостона.
– Ну и что это значит?
Мэсен пожал плечами:
– Кто его знает?! Все, что угодно. Кемп приехал сюда, так? Похитил ваших жену и сына. Зачем? Спятил. Понятно. Может, у него такие шутки. А может, не хотел их терять.
Все эти вещи Вик говорил уже себе, почти дословно.
– Ну и что он делает? Запихивает их в свой разрисованный фургон и едет с ними куда-то… или где-нибудь прячет. Логично?
– Да, я этого и боюсь…
Мэсен повернулся от окна к нему:
– Тогда куда делась ее машина?
– Ну… – Вик попытался обдумать это. Думать было трудно. Он очень устал. – Ну, может…
– Может, у него был сообщник, который ее угнал, – прервал его Мэсен. – Может быть, это похищение с целью получения выкупа. Но если он увез их на своем фургоне, то это совершенно безумный поступок, совершенный в состоянии аффекта. Если же это похищение с целью получения денег, то зачем было вообще угонять машину? Чтобы замести следы? Смешно. Этот «пинто» будет не труднее найти, чем его фургон. И, повторяю, если он действовал один, без помощников, то кто увел машину?
– Может, он вернулся за ней? – предположил сыщик. – Отвез леди с мальчиком и вернулся за машиной.
– Это все равно трудно было сделать без помощника, – сказал Мэсен, – но ладно, предположим. Только зачем?
Баннермэн впервые открыл рот:
– Она могла вести ее сама.
Мэсен уставился на него, удивленно подняв брови.
– Если он взял с собой мальчика… – Баннермэн посмотрел на Вика и слегка кивнул. – Простите, мистер Трентон, но если Кемп схватил мальчика, наставил на него пистолет и велел вашей жене следовать за ним и ничего не предпринимать…
Вик кивнул, с ужасом представив себе эту картину.
Мэсен, казалось, был уязвлен предположением шерифа; быть может, потому, что не подумал об этом сам.
– Но зачем?
Баннермэн покачал головой. Вик тоже не мог понять, зачем Кемпу понадобился автомобиль Донны.
Мэсен зажег «Пэлл-Мэлл» и оглянулся, ища пепельницу.
– Простите, – беспомощно сказал Вик, опять чувствуя себя актером, произносящим заученные фразы. – Здесь было две пепельницы, но их разбили. Пойду принесу из кухни.
Мэсен вышел с ним, взял пепельницу и сказал:
– Чертовски жарко сегодня, правда?
– Да, – вздохнул Вик.
Он взглянул на термометр – подарок от Донны на Рождество. Ртутный столбик дополз до отметки двадцать три градуса.
– Давайте еще подумаем, – сказал Мэсен. – Меня это очень удивляет. Допустим, она куда-то уехала на машине и Кемп застал ее, когда она возвращалась. Зачем-то он каким-то образом угоняет ее машину да еще громит дом. Или предположим, он похитил ее где-нибудь вне дома. Тогда машина опять же должна остаться там. На улице или возле магазина.
– Может, кто-нибудь ночью ее увел? – предположил Вик.
– А не могла она сама оставить машину? – спросил Мэсен.
Тут Вик вспомнил. Клапан.
– У вас такой вид, будто вы что-то вспомнили.
– Конечно. Машины нет, потому что она в отделении «Форда» в Сауз-Пэрисе. У нее неисправный карбюратор. Клапан отходит. Мы говорили об этом по телефону еще в понедельник. Ее это очень расстроило. Я хотел перед отъездом отвезти машину к одному мастеру, но забыл из-за…
Он замолчал, думая о том, из-за чего он забыл.
– Вы забыли сдать ее в ремонт в городе, и она повезла ее в Сауз-Пэрис?
– Ну да, наверное. – Он не мог в точности припомнить, чем кончился тогда их разговор.
Мэсен поглядел на часы и встал. Вик тоже хотел подняться.
– Нет-нет, сидите. Мне просто нужно позвонить. Я сейчас вернусь.
Вик остался сидеть. Дверь хлопнула, когда в нее вышел Мэсен, и это напомнило ему о Тэде. Слезы невольно навернулись на глаза. Где они? Что с ними?
Солнце теперь поднялось уже высоко, освещая лежащие внизу дома и улицы. Оно осветило и качели во дворе, где он качал Тэда. Если Тэд вернется, он будет качать его, пока руки не отвалятся.
Па, качай! Выше! Выше! 
От этого голоса, прозвучавшего у него в мозгу, он вздрогнул. Это был голос призрака.
Тут дверь снова открылась. Мэсен сел рядом и опять закурил.
– В Сауз-Пэрисе только одно отделение «Форда»?
– Да. Мы там и купили этот «пинто».
– Я им звонил. Повезло: менеджер уже на месте. Вашей машины там нет и не было. Кто тот мастер в городе?
– Джо Кэмбер, – ответил Вик. – Может, она действительно отвезла машину к нему. Сначала она не хотела, потому что он далеко живет, и, когда она звонила, никто не брал трубку. Я ей сказал, что он работает в гараже и не слышит звонков. У него в гараже нет телефона. Собственно, это просто сарай.
– Мы это проверим, – сказал Мэсен, – но вряд ли ее машина там. Сами посудите.
– Почему же?
– Вот, смотрите. Я был почти уверен, что она и не в Сауз-Пэрисе. Молодая женщина с ребенком с трудом может обойтись без машины. А если бы ей сказали у «Форда», что на ремонт уйдет, допустим, два дня, как бы она поступила?
– Ну… взяла бы машину напрокат…
– Великолепно! И где же она?
Вик поглядел вниз, словно ожидал ее там увидеть.
– Ведь у Кемпа не больше причин угонять прокатную машину, чем ваш «пинто». Теперь предположим, что она поехала к этому Кэмберу. Если он опять же дал ей взамен какую-нибудь машину, то мы возвращаемся к вопросу, где эта машина. Другой вариант: Кэмбер предложил ей машину, но она сказала, что позвонит другу и он – или она – ее подвезет. Могло такое быть?
– Да, конечно.
– Тогда кто этот друг? Вы дали нам список, и мы подняли их всех с постелей. Хорошо еще, что все оказались дома. Никто из них ничего не знает. И никто не видел ее с понедельника.
– Ладно, тогда чего вы ждете? – мрачно спросил Вик. – Позвоните Кэмберу и узнайте у него.
– Подождем до семи, – сказал Мэсен. – Пускай умоется и немного придет в себя. Мастера обычно встают рано.
Вик пожал плечами. Все это казалось ему бессмысленным. Он знал, что Донну с Тэдом увез Кемп, как знал, что Кемп разгромил его дом.
– Конечно, это не обязательно мог быть друг, – сказал Мэсен, сонно наблюдая за дымком от сигареты. – Возможны и другие варианты. Может, просто кто-то предложил подвезти ее. Или Кэмбер отвез их домой сам или попросил жену. Он ведь женат?
– Да. Очень милая женщина.
– Ну вот. Люди часто спешат помочь даме в такой беде.
– Да, – сказал Вик, тоже закуривая.
– Но все это не важно. Остается главный вопрос: где эта чертова машина? Женщина остается одна. Ей нужно в магазин, в химчистку, на почту. Если мужа нет неделю, она еще может подождать. Но две недели? Для этого и существует прокат. Она могла взять машину в «Ависе» или в другом месте. Тогда где эта  машина? Что-то должно стоять у вас во дворе или нет?
– Не думаю, что это так важно.
– Может, и нет. Найдем самое простое объяснение и скажем: «Ну мы и идиоты!» Но меня это удивляет. Говорите, клапан? Вы уверены?
– Абсолютно.
– Тогда зачем ей вообще брать машину в прокат? Это работа на пятнадцать минут. Раз, и готово. Тогда где же…
– …эта чертова машина? – закончил Вик. Мир вокруг него уже начал расплываться.
– Почему бы вам не пойти поспать? – предложил Мэсен. – У вас очень усталый вид.
– Нет, я хочу быть на ногах – вдруг что-нибудь случится.
– Тогда вас кто-нибудь разбудит. Потом, скоро приедет ФБР ставить на ваш телефон систему подслушивания. А эти парни мертвого разбудят. Так что не волнуйтесь.
Вик слишком устал, чтобы возражать.
– А это обязательно – система подслушивания?
– Лучше действовать наверняка, – сказал Мэсен, туша сигарету. – Отдохните и будете соображать лучше, Вик.
– Ладно.
Он медленно поднялся наверх. Постель была убрана. Он сам ее убрал. Теперь он просто подложил под голову пару подушек и упал на матрас. Утреннее солнце палило в окно. «Я не засну, – подумал он, – просто полежу. Минут пятнадцать… или полчаса…»
Но когда телефон разбудил его, уже наступил день.

* * *

Черити Кэмбер пила свой утренний кофе и звонила Альве Торнтону в Касл-Рок. В этот раз Альва оказался дома. Он уже знал, что она говорила с Бесси.
– Нет, – сказал Альва. – Я его не видел с прошлой среды. Он привозил мне трактор. Нет, про Куджо ничего не говорил.
– Альва, ты можешь сходить к нам и посмотреть, как там Куджо? Бретт видел его перед нашим отъездом и говорит, что он выглядел больным. И я не знаю, кого Джо попросил его кормить.
– Я схожу, – пообещал Альва. – Вот только управлюсь с этими чертовыми курами и схожу.
– Спасибо, Альва, – сказала Черити. – Звони, если что.
Они поболтали еще, главным образом о погоде. Из-за жары Альва беспокоился за своих цыплят. Потом она повесила трубку.
Когда она вошла в кухню, Бретт поднял голову. Джим-младший сосредоточенно размазывал по столу пролитый сок и без умолку болтал. Видимо, за последние сорок восемь часов он пришел к выводу, что Бретт Кэмбер – ближайший родственник Иисуса Христа.
– Ну? – спросил Бретт.
– Ты был прав. Отец не просил Альву кормить его. – Она увидела на лице Бретта тревогу и поспешила добавить: – Но он обещал сходить посмотреть, как только покормит кур. Я дала ему телефон, и он обещал позвонить.
– Спасибо, мама.
Джим выскочил из-за стола на зов Холли:
– Бретт, пошли со мной!
Бретт улыбнулся:
– Я тебя здесь подожду.
– Ага. – Джим побежал наверх с криком: – Ма! Бретт сказал, что он подождет! Бретт подождет, пока я оденусь!
Слоновий топот по ступенькам.
– Славный парень, – сказал Бретт.
– Я думаю, – задумчиво проговорила Черити, – нам придется вернуться пораньше. Если хочешь.
Лицо Бретта прояснилось, и это даже немного опечалило ее.
– Когда?
– Что, если завтра? – Она имела в виду пятницу.
– Конечно! Только, – он замялся, – тетя Холли не обидится? Она ведь твоя сестра.
Черити подумала о кредитных картах мужа Холли. Бретту это не понравилось, и ей, пожалуй, тоже. Иногда и она видела мир глазами Бретта… или глазами Джо.
Поэтому хватит, хорошего понемногу.
– Нет, – сказала она. – Думаю, не обидится. Я ей скажу.
– Хорошо, мама. Я не из-за них хочу вернуться, ты знаешь. Они хорошие. Может, они еще приедут к нам в Мэн.
– Может быть, – сказала она, хотя сомневалась, что Джо это допустит. – Конечно, можно их пригласить.
…Альва так и не позвонил. Как только он кончил кормить кур, полетел мотор в его большом кондиционере и началась отчаянная борьба за спасение птиц от жары. Это была та же воля рока, которую Донна Трентон читала в мутных, безумных глазах Куджо. Когда же кондиционер наконец починили (Альва Торнтон потерял шестьдесят двух цыплят и считал, что еще легко отделался), было уже четыре часа дня и противостояние на прокаленном солнцем дворе Кэмберов завершилось.

Энди Мэсена все считали вундеркиндом ведомства юстиции штата Мэн, и кое-кто даже прочил ему в скором будущем место начальника уголовного отдела. Но планы Мэсена простирались куда дальше. Он надеялся к восемьдесят четвертому году стать окружным прокурором и в восемьдесят седьмом баллотироваться на пост губернатора штата. А после восьми лет губернаторства – кто знает?
Он вырос в большой бедной семье, в ветхом домишке «белой дряни» в городке Листан. Его трое братьев и две сестры шли в русле семейных традиций, только Энди и его младший брат, Марти, окончили школу. К ним могла присоединиться и их сестра Роберта, но она в выпускном году предпочла выскочить замуж за какого-то никчемного пьяницу, который хлебал виски прямо из бутылки, а напившись, колотил и ее и сына. Марти же погиб в автомобильной катастрофе на дороге номер девять, когда они с друзьями, все пьяные, пытались съехать на полном ходу с Сиройского холма. «Камаро», в котором они ехали, дважды перевернулся и взорвался.
Энди был гордостью семьи, но мать его не любила и немного боялась. Подружкам она говорила: «Мой Энди холодный, как рыба», – но это было еще не все. Он был всегда подтянут, всегда застегнут на все пуговицы. С пятого класса он знал, что станет юристом. Юристы много получают и имеют дело с логикой. А логика была его богом.
Он рассматривал каждое событие как точку, в которой сходились возможные пути развития. Такая схема всегда помогала ему. Он успешно окончил школу и почти без проблем поступил в колледж. Потом окончил Высший университет и отверг возможность учебы в Гарварде, так как твердо решил начать служебную карьеру в Огасте и не хотел приезжать в родной штат с гарвардской высокоумной миной.
В этот жаркий июльский день все шло по плану.
Он положил трубку. Номер Кэмберов не отвечал. Сыщик из полиции и Баннермэн еще были здесь, ожидая приказа, как тренированные собаки. С Таунсендом из полиции он уже работал и чувствовал себя с ним вполне комфортно. Баннермэна он, однако, не знал. То, как шериф высказал идею о том, что Кемп мог воспользоваться ребенком… Гм, эта идея должна была исходить от него, Энди Мэсена. Они втроем сидели на диване, пили кофе и ждали, когда явятся парни из ФБР со своим оборудованием.
Энди думал обо всей этой истории. Она могла оказаться пустяковой, но могла и не оказаться. Муж обвиняет в похищении Стива Кемпа, а сам не обращает внимания на такую важную деталь, как пропавший автомобиль.
Энди Мэсена это удивляло.
Джо Кэмбера нет дома. Может быть, все они уехали в отпуск. Это вполне могло быть – на дворе лето. Мог он взять машину в ремонт, если собирался уезжать? Вряд ли. Вряд ли эта машина вообще была там. Но это нужно проверить. Была еще одна возможность, о которой он не сказал Вику.
Предположим, она отвезла машину к Кэмберу и кто-то, не друг и не знакомый, а просто случайный человек, предложил ее подвезти. Энди так и слышал, как Трентон говорит: «Что вы, моя жена никогда не доверится незнакомцу». Но, с другой стороны, она ведь трахалась со Стивеном Кемпом, который тоже был ей почти незнаком. Если этот гипотетический незнакомец держался дружелюбно, она вполне могла принять его предложение. И этот дружелюбный тип вполне мог оказаться маньяком. У них тут, в Касл-Роке, уже был один такой, Фрэнк Додд. Может быть, он оставил их где-нибудь в канаве с перерезанным горлом. В этом случае «пинто», конечно, остался у Кэмбера.
Энди не был в этом уверен,  но считал возможным . Нужно в любом случае послать кого-то к Кэмберу, но ему хотелось обосновать это для себя. Конечно, легче было предположить, что она доехала до дома Кэмбера, никого там не застала и тут же сломалась машина. Но Касл-Рок все же не Антарктида. Ей достаточно было дойти до ближайшего дома.
– Мистер Таунсенд, – сказал он своим тихим голосом. – Вам с шерифом Баннермэном придется съездить в гараж Джо Кэмбера. Проверьте три вещи: нет ли там синего «пинто», номер 218–864, нет ли там Донны и Теодора Трентонов и нет ли там самих Кэмберов. Понятно?
– Ясно, – сказал Таунсенд. – Вы хотите…
– Я хочу установить только эти три факта, – прервал его Мэсен. Ему не понравилось, как Таунсенд смотрел на него, с каким-то презрением. – Если что-то из этих трех там обнаружится, звоните мне. Если здесь меня не будет, я оставлю номер. Вам ясно?
Зазвонил телефон. Баннермэн поднял трубку, послушал и передал ее Энди Мэсену:
– Это вас, срочно.
Энди взял трубку. Звонили из полиции Скарборо. Они нашли Стива Кемпа в мотеле в городке Твиненхэм в Массачусетсе. Женщины с ребенком с ним не обнаружено. При аресте Кемп назвал себя и с тех пор говорить отказывается.
Энди воспринял эту новость с облегчением.
– Таунсенд, поедете со мной, – сказал он. – Вы поедете к Кэмберу один, шериф.
– Хорошо, – сказал Баннермэн.
Энди зажег сигарету и посмотрел на него сквозь облако дыма:
– Вы хотите что-то возразить, шериф?
– Да нет, – усмехнулся Баннермэн.
«Боже, как я ненавижу такие усмешечки. Ну ладно, во всяком случае, он выведен из игры. Слава Всевышнему».
Баннермэн сел за руль своего «крейсера» и выехал на дорогу. Было без двадцати семь. Его забавляло, как этот щенок Мэсен огрызается на него. Слава Богу, что он уехал. Пускай Хэнк Таунсенд слушает его чушь.
Джордж Баннермэн катил по дороге номер сто семнадцать, выключив огни и сирену. Утро было чудесным. Причин волноваться не было.

Донна с Тэдом спали.
Тела их застыли в неуклюжих позах, как у спящих пассажиров междугородних рейсов. Донна повернулась влево, Тэд – вправо. Руки Тэда беспокойно дергались на коленях, как выброшенные на берег рыбы. Дыхание его было хриплым и прерывистым. Белки глаз покраснели, губы запеклись. Струйка слюны сбегала из уголка рта.
Донна спала беспокойно. Ей не давали уснуть, несмотря на усталость, боль в животе и в ноге (и в пальцах, прокушенных Тэдом до кости) и жара. Волосы на голове слиплись в безобразные космы. Раны на ноге и на животе воспалились и опухли. Ее дыхание тоже было хриплым, но не так сильно, как у Тэда.
Тэд был на пределе. Обезвоживание изнурило его организм – с потом выходили хлориды и электролиты, которые ничто не замещало. Внутреннее сопротивление организма медленно ослабевало, и теперь он приблизился к критической стадии. Жизнь его трепетала, как свеча на ветру, готовая в любой момент угаснуть.
В бессвязных снах отец качал его на качелях, выше и выше, почему-то не над их двором, а над утиным прудом, и ветер приятно обдувал его горячий лоб и пересохшие губы.

Спал и Куджо.
Он лежал в траве возле крыльца, положив разбитую морду на лапы. В его отрывочных снах по черному небу метались красноглазые летучие мыши, и он прыгал на них и каждый раз хватал их кожистые крылья зубами. Но они в ответ кусали его своими крошечными острыми зубками, и от этого в нем росла боль. Нет, он их всех убьет. Он их…
Внезапно он проснулся, вскинув голову.
Гудела машина.
В его искаженном болезнью слухе этот звук чудовищно преломился: он казался жужжанием ядовитого насекомого, летящего закусать его до смерти.
Он поднялся на ноги. Казалось, все его мышцы были полны битого стекла. Он посмотрел на замершую машину. Внутри виднелась голова Женщины. Раньше Куджо видел ее хорошо, но теперь она что-то сделала со стеклом, и он ее почти не различал. Но ничего. Она еще выйдет оттуда.
Шум машины приближался. Автомобиль въехал на холм… автомобиль ли это? Или огромная пчела прилетела жалить его, усиливать его и так невыносимую боль?
Куджо залез под крыльцо, где и раньше часто скрывался в жаркие дни. Там было полно опавших листьев, запах которых раньше нравился ему. Но теперь он казался удушливым и почти невыносимым. Куджо зарычал на этот запах. Жаль, что его нельзя убить.
Автомобиль с синими бортами и лампочкой на крыше подъехал к дому.

Подъезжая к дому Джо Кэмбера, Джордж Баннермэн меньше всего ожидал увидеть рядом с ним искомый «пинто». Он не считал себя дураком и, хотя и не был согласен с логическими построениями Энди Мэсена (он пережил кошмар Фрэнка Додда и знал, что не все в этом мире объясняется логикой), но у него было свое мнение по этому поводу. И он, как и Мэсен, считал, что жены и сына Трентона здесь нет. Но машина стояла во дворе.
Баннермэн потянулся к рации, но потом решил сначала осмотреть машину. Со своего места он не видел, есть ли кто-нибудь внутри. Спинки кресел были опущены, и Тэд с Донной спали.
Баннермэн вышел из машины и захлопнул за собой дверь. Он сразу же заметил, что окно со стороны водителя разбито. Это заставило его сердце забиться сильнее, и рука потянулась к кобуре.

Куджо наблюдал за человеком, вылезшим из машины, с растущей ненавистью. Это он причинил Куджо боль; из-за него у Куджо ныли мышцы и надсадно звенело в голове; из-за него старые листья под крыльцом запахли вдруг тухлятиной; из-за него Куджо не мог без отвращения смотреть на воду, несмотря на жажду.
Глубоко в его груди родилось рычание. Он обонял запах Человека, его пота и его горячей плоти. Рычание перешло в яростный рев. Куджо выскочил из-под крыльца и бросился на ненавистного Человека.

В первый момент Баннермэн даже не услышал низкого рычания Куджо. Он подошел к «пинто» достаточно близко, чтобы разглядеть копну волос над водительским сиденьем. Сперва он подумал, что женщину застрелили, но где же дырка от пули? Стекло было скорее раздавлено, чем пробито.
Потом он увидел, что голова шевельнулась. Не сильно, скорее дернулась. Но это не важно. Женщина жива. Он шагнул вперед и тут услышал рычание.
Почему-то первым делом он подумал про своего ирландского сеттера Расти, но ведь тот умер уже четыре года назад, вскоре после истории с Фрэнком Доддом. И Расти никогда так не рычал, и в решающий момент Баннермэн будто прирос к месту, охваченный диким, атавистическим ужасом.
Потом он повернулся, схватился за пистолет и успел только мгновенно увидеть фигуру громадного пса, летящего на него. В следующую минуту пес толкнул его в грудь и сшиб на землю. Его рука взметнулась в воздух и ударилась о багажник «пинто», пистолет выпал. Пес укусил его, и Баннермэн увидел первые пятна крови на своей голубой рубашке. Внезапно он понял все. Они здесь, машина сломана… и этот пес. Он никак не укладывается в логичный план Мэсена.
Баннермэн попытался оттолкнуть морду пса от своего живота. Внезапно он почувствовал там режущую боль и увидел, как кровь быстро пропитывает его брюки. Он потянулся вперед, но пес мощным ударом снова отбросил его на «пинто», заставив маленький автомобиль содрогнуться.
Он почему-то не мог вспомнить, занимались ли они с женой любовью в прошлую ночь.
Безумные мысли. Безумные… 
Пес напал снова. Баннермэн попробовал увернуться, но пес, опередив его, нырнул мордой в низ живота – жуткая, никогда еще не испытанная боль пронзила все его тело. Ему казалось, что пес ухмыляется, и, глядя в его дикие мутные глаза, он подумал, что разглядел в них что-то знакомое.
Привет, Фрэнк! Что, в аду слишком жарко для тебя? 
Тут Куджо вцепился в его пальцы, отрывая их по одному. Баннермэн забыл про Фрэнка Додда, забыл про все. Он хотел только спасти свою жизнь. Он пытался заслониться коленом и не мог – боль в животе парализовала его.
Господи, что он делает со мной? Господи, за что? Вики, Вики… 
Тут дверца «пинто» открылась. Та самая женщина. Он видел ее на фотографии в доме, и там это была очень даже симпатичная женщина, из тех, на кого оглядываются на улицах. Теперь перед ним стояла развалина. Пес и ее отделал. Живот пересекала кровавая полоса. Одна штанина джинсов была оторвана, и колено украшала неуклюжая повязка. Но хуже всего было ее лицо; оно походило на гнилое яблоко. Лоб изрезали глубокие морщины, губы потрескались и запеклись, глаза глубоко запали.
Пес на миг оставил Баннермэна и повернулся к женщине, припав к земле и рыча. Она спряталась в машине, захлопнув дверцу.
Машина… Скорее позвонить… Скорее в машину… 
Он повернулся и побежал к «крейсеру». Пес побежал следом, но опоздал. Он рванул дверь, влез в машину и вызвал по рации помощь. Помощь приехала. Пса застрелили. Их всех спасли.
Все это случилось за три секунды и только лишь в мыслях Джорджа Баннермэна. Когда он повернулся, чтобы бежать, ноги его подкосились, и он упал на гравий.
Ох, Вики, что же он со мной делает? 
Мир вокруг сверкал на солнце. Ничего не было видно. Баннермэн, шаря руками по гравию, поднялся на колени. Оглядев себя, он увидел толстую серую кишку, свисающую с разодранного живота. Брюки до колен пропитались кровью.
Только не подпускай его к яйцам, Баннермэн. Тогда тебе конец. Нужно добраться до рации и… 
Ребенок… О Господи, неужели ее ребенок там?
При этой мысли он подумал о собственной дочери.
Кэтри, которая в этом году должна перейти в седьмой класс. У нее уже видна грудь. Настоящая маленькая леди. Играет на пианино и хочет лошадку. В один из дней, если бы она не задержалась в библиотеке, Фрэнк Додд убил бы ее вместо Мэри Кэт Хендрасен. Тогда…
Шевелись же, идиот! 
Баннермэн поднялся на ноги. Все вокруг сверкало на солнце. Пес был занят: он бешено колотился в разбитое стекло «пинто», рыча и завывая.
Баннермэн, шатаясь, побрел к «крейсеру». Лицо его было мертвенно-бледным. Губы посинели. Это самый большой пес, какого он когда-либо видел, и он покусал его. Ну почему все вокруг так сверкает?
Он зажал живот рукой; кишки скользили между пальцев. Он добрался до двери и уже слышал радио внутри. «Сперва позвонить. Потом уже заняться раной. Так положено. Не спорь с правилами  – хотя, если бы я не спорил, то ни за что не стал бы звонить Смиту, когда это произошло с Доддом. Вики, Кэтрин, простите…» 
Мальчик. Нужно помочь мальчику.
Он едва не упал, схватившись за дверцу. И тут он услышал, как пес приближается к нему. Если только удастся закрыть дверцу… о Господи, только бы закрыть дверцу прежде, чем он окажется рядом… о Боже…
О Боже… 

Тэд снова закричал, закрыв лицо руками и мотая головой из стороны в сторону, когда Куджо опять принялся биться о дверь.
– Тэд, не надо! Не надо… Дорогой, ну пожалуйста!
– Папа… папа… папа… 
Внезапно он замолчал.
Прижав Тэда к груди, Донна повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Куджо кидается на человека, пытающегося открыть дверцу машины, и сбивает его с ног.
На дальнейшее она смотреть не могла. Она хотела бы вовсе не открывать глаза.
«Он спрятался, – подумала она исступленно. – Услышал, как едет машина, и спрятался».
Дверь. Теперь самое время дойти до двери, пока Куджо занят… Занят…
Она взялась за ручку и потянула вниз. Дверца не поддавалась. Видимо, Куджо заклинил ее своими ударами.
– Тэд, – прошептала она. – Тэд, поменяйся со мной местами. Быстрее. Тэд! Тэд! 
Тэд весь дрожал. Глаза его снова закатились.
– Утки, – еле прошептал он. – Пошли к уткам. Слова от монстров. Па… а… ааа…
Он забился. Она начала трясти его, выкрикивая его имя снова и снова, пытаясь открыть ему рот, чтобы обеспечить приток воздуха. Голова у нее ужасно болела, и она испугалась, что сама сейчас упадет в обморок. Это ад, настоящий ад. Солнце палило невыносимо.
Наконец Тэд очнулся. Глаза его закрылись, дыхание стало частым и прерывистым. Потрогав его запястье, она с трудом нащупала пульс.
Потом выглянула: Куджо тряс лежащего человека за руку, как щенок куклу. Повсюду виднелась свежая кровь.
Будто почувствовав, что за ним наблюдают, Куджо поднял голову. Он глядел на нее с выражением («Есть ли у собак выражение лица?» – подумала Донна) одновременно неумолимой свирепости и сожаления… И вновь она поймала себя на мысли, что они связаны и не разойдутся, пока не пройдут какой-то таинственный путь до конца.
Она поглядела на труп человека в изодранной голубой рубашке и брюках цвета хаки. Полицейский.
Тэд… Что с Тэдом?
Ему плохо,  ответил внутренний голос. Он умирает. Что ты думаешь делать? Ты ведь его мать. 
Что она могла? Неужели Тэду станет лучше, если она выйдет и позволит себя убить?
Полицейский. Кто-то послал его сюда. И если он не вернется…
– Пожалуйста, – прохрипела она. – Скорее.
Уже было восемь часов, и температура поднялась только до двадцати пяти градусов. Но днем обещали тридцать девять – новый рекорд для этого сезона.

Таунсенд и Энди Мэсен прибыли в полицейский участок в Скарборо в 8.30. Мэсен послал Таунсенда на разведку.
Дежурный офицер сказал, что Стивена Кемпа отправили в Мэн. Он отказался говорить, но специалисты в Массачусетсе тщательно обследовали его фургон. Никаких следов пропавших женщины и ребенка им найти не удалось, зато у колеса фургона они обнаружили чудный маленький склад – марихуана, немного кокаина и быстродействующая смесь, известная под названием «Черная красавица». Это дало им право задержать мистера Кемпа.
– А «пинто»? – спросил Энди Таунсенда. – Где же этот чертов «пинто»?
Таунсенд пожал плечами.
– Баннермэн еще не звонил?
– Нет.
– Ладно. Передайте – пусть приедет сюда, когда они привезут Кемпа. Это входит в его обязанности, и я хочу, чтобы он сам его допросил.
Таунсенд вернулся через пять минут обеспокоенный:
– Я не могу до него дозвониться, мистер Мэсен. Диспетчер утверждает, что его нет в машине.
– Тьфу, наверное, попивает кофе на Кози-Корнерс. Ну и черт с ним. – И Мэсен закурил очередную сигарету. – Не допросить ли нам Кемпа без него?
– Что ж, можно.
Мэсен кивнул:
– Все это мне совсем не нравится, мистер Таунсенд.
– Да, хорошего мало.
– Я уж думаю, не закопал ли он их где-нибудь между Касл-Роком и Твиненхэмом. Но мы его расколем, мистер Таунсенд. Я раскалывал орешки и покрепче.
– Да, сэр, – сказал Таунсенд уважительно. Он верил в это.
– Расколем, если попотеем с ним дня два.
Таунсенд каждые пятнадцать минут пытался дозвониться до шерифа. Он не очень хорошо знал Джорджа Баннермэна, но был лучшего мнения о нем, чем Мэсен, и сомневался, что он в данный момент способен пить кофе. Когда пробило десять, он забеспокоился уже не на шутку. Еще он думал, не молчит ли Баннермэн специально, чтобы досадить Мэсену.

Роджер Брикстон прибыл в Нью-Йорк в 8.49 и добрался до гостиницы к 9.30.
– Вам номер на двоих? – спросил его клерк.
– Моего компаньона срочно вызвали домой.
– Какая жалость, – безразлично сказал клерк и дал Роджеру заполнить бланк. Сам он в это время болтал с кассиром о своих планах насчет отпуска.
Потом Роджер лежал у себя в номере и пытался заснуть, но сон не шел. Донна трахалась с другим и взвалила это на Вика в придачу к этой вонючей красной каше. Теперь Донна с Тэдом пропали, и Вик пропал. Вся эта неделя прошла как в дыму. Замечательный трюк – куча дерьма, и все на вашу голову. Голова его раскалывалась от боли.
Наконец он встал, не желая оставаться наедине с головной болью и своими мыслями. Спустился вниз за аспирином, потом вышел прогуляться. Его голове это помогло мало, зато позволило обновить старинную ненависть к Нью-Йорку.
«Никогда не вернусь сюда, – подумал он. – Лучше буду развозить „пепси“, только бы не тащить сюда Элсию с девочками».
Потом он зашел к заказчикам – фирма «Саммерс», размещающаяся на четырнадцатом этаже громадного дурацкого небоскреба. Секретарша улыбнулась, узнав его:
– Мистер Хьюитт только что вышел. А мистер Трентон с вами?
– Нет, его вызвали домой.
– Постойте-ка, у меня есть кое-что для вас. Пришло сегодня утром.
Она протянула Роджеру телеграмму в желтом конверте. Адресовано В. Трентону, Р. Брикстону, «Эд Уоркс».
Роджер достал ее и сразу понял, что это от Шарпа. Он принялся читать.

* * *

Телефон разбудил Вика около двенадцати, иначе он проспал бы до вечера. Сон его был тяжелым и беспокойным, и проснулся он, с трудом соображая, где он. Опять вернулось прежнее видение. Донна и Тэд прятались в пещере от ужасного мифического чудовища. По пути к телефону он споткнулся и едва не упал.
«Донна и Тэд, – подумал он. – Нашлись».
– Алло?
– Вик, это Роджер.
– Роджер? – Он сел. Рубашка прилипла к телу. Мозг еще не совсем проснулся, и он понимал только то, что в комнате невыносимо жарко. Сколько же он проспал? В доме было совсем тихо. – Роджер, сколько сейчас времени?
– Времени? Что-то около двенадцати. А что…
– Двенадцать? О Боже… Роджер, я спал.
– Что случилось, Вик? Они вернулись?
– Когда я засыпал, еще нет. Этот ублюдок Мэсен обещал…
– Что за Мэсен?
– Он расследует дело. Роджер, мне надо ехать. Нужно отыскать…
– Держись. Я звоню из «Саммерса». От Шарпа из Кливленда пришла телеграмма. Нам сохраняют заказы.
Что? Все менялось слишком быстро. Донна… Какие-то заказы… Роджер, с его абсурдно радостным тоном.
– Когда я пришел, мне дали телеграмму. Хочешь, прочитаю?
– Лучше перескажи.
– Старик воспринял эту историю с «Клубникой» как второй «Аламо» – нужно держаться вместе, один за всех и все за одного. Мы оказались защитниками чести фирмы.
– Да, я так и думал, – пробормотал Вик, разминая пальцами шею.
– А сын, хотя по-прежнему от нас не в восторге, считает, что разборку с нами конкуренты воспримут как признак слабости. Как тебе?
– От этого параноика всего можно ожидать.
– Они хотят, чтобы мы прилетели в Кливленд и заключили новый контракт на два года. Конечно, это не пять лет, и потом они могут попытаться нас выкинуть, но у нас будет достаточно времени, Вик! За два года что-нибудь придумаем. Мы еще посоветуем им…
– Роджер, мне нужно…
– …заткнуть свои вшивые торты в задницу! Еще они хотят обсудить новую рекламную кампанию, и тут можно подкинуть идею с лебединой песней Профессора.
– Все это прекрасно, Роджер, но я так и не знаю, что с Донной и Тэдом…
– Да. Да. Извини, что звоню в неудачное время, но я не мог держать это в себе. Меня так и распирает.
– Для хороших новостей всякое время удачно, – сказал Вик. В то же время его охватила зависть к счастливому облегчению Роджера и жалость, что он не может разделить это чувство. Но, может, и у него еще будут хорошие новости.
– Вик, позвони мне, когда все выяснится.
– Конечно. Спасибо за звонок.
Он положил трубку и сошел вниз. В кухне все еще царил разгром, от которого он опять пришел в ужас. На столе, придавленная солонкой, лежала записка:

Мистер Трентон, 
Стива Кемпа поймали в Массачусетсе. Ваших жены и сына с ним нет. Я не стал вас будить, так как он отказался говорить. Его задержали по обвинению в вандализме и незаконном хранении наркотиков. Мы ждем его прибытия в 11.30. Если что-нибудь изменится, я позвоню. 
Энди Мэсен. 

– Отказался говорить, сука, – пробормотал Вик. Он вошел в комнату, набрал номер полиции в Скарборо и стал ждать ответа.
– Да, мистер Кемп здесь, – сказал ему дежурный офицер. – Уже минут пятнадцать. Сейчас с ним мистер Мэсен. Кемп требует адвоката. Не думаю, что мистер Мэсен может подойти…
– А вы и не думайте, – сказал Вик. – Просто передайте ему, что это муж Донны Трентон и что я хочу, чтобы он объяснил мне, что все это значит.
Через минуту трубку взял Мэсен:
– Мистер Трентон, я понимаю ваше нетерпение, но, пока к Кемпу не прибудет адвокат, он не откроет рта.
– Что он сказал?
Мэсен помедлил с ответом:
– Он признался в совершении акта вандализма. По-моему, он понял, что все это серьезно. Но он заявил, что никого не застал дома.
– Но вы же не верите ему?
– Я не могу сказать сейчас, верю я во что-то или нет. Вот задам ему еще несколько вопросов…
– А к Кэмберу кто-нибудь поехал?
– Я отправил туда шерифа Баннермэна, но он до сих пор не звонил.
– Неужели? – с горечью осведомился Вик.
– Мистер Трентон, как только мы что-нибудь узнаем…
Вик швырнул трубку на рычаг и, тяжело дыша, уставился в жаркую тишину комнаты. Потом медленно поднялся по лестнице наверх. Постоял там минуту и направился в комнату сына. Машинки Тэда все еще стояли вдоль стены, и при взгляде на них у него защемило сердце. Желтая майка Тэда висела на спинке кровати, на столе лежала стопка детских книжек. Дверца шкафа была открыта. Вик машинально закрыл ее.
Он сел на кровать Тэда, обхватив колени руками и невидящим взглядом уставясь в стену.
Ничего. Тупик. Но где же они?
Тупик . Это слово всегда обладало для него странной, пугающей притягательностью. Он подумал, унаследовал ли Тэд эту его черту.
И внезапно он вспомнил, что дорога номер три, ведущая к дому Кэмберов, была тупиковой.
Он огляделся и увидел, что со стены над кроватью исчезли Слова от монстров. Может, Кемп взял их по какой-то странной прихоти? Но если Кемп побывал здесь, почему он не разорил и комнату Тэда, как нижние?
Тупик и Слова от монстров. 
Повезла ли она «пинто» к Кэмберу? Он едва помнил их последний разговор об этом. Вроде бы она боялась Джо Кэмбера?
Нет. Не Кэмбер. Он просто раздевал ее взглядом. Она боялась пса . Как его звали?
И Тэд. Тэд с ним играл.
Он вспомнил голос Тэда, кажущийся теперь безнадежно далеким в этой пустой комнате: «Куджо… Эй, Куджо… Ку-уджо!»
И тут случилось нечто, о чем Вик до конца своих дней никому не говорил. Он услышал голос Тэда на самом деле, слабый и испуганный.
Голос доносился из шкафа.
Вик едва не вскрикнул, подпрыгнув на кровати. Дверца шкафа открылась, отбросив стол, и его сын кричал оттуда: «Кууууу…»
Тут он понял, что это не голос Тэда – он принял за него скрип ножек стула по крашеному полу. Просто шкаф открылся, и… И он увидел там чьи-то глаза, красные, горящие злобой… 
Тут все исчезло. Изнутри так неожиданно открывшегося шкафа на него смотрели стеклянные глаза плюшевого мишки, сидящего на стопке одеял. Вот и все.
Сердце в его груди тяжело стучало. Он встал и подошел к шкафу. Там пахло чем-то неприятным. Может, это был всего-навсего нафталин, но…
Не будь дураком. Это же шкаф, а не пещера. Откуда здесь монстры? 
Он смотрел на медведя. За ним была темнота, и в ней мог кто-то скрываться. Кто-то. Но, конечно же, там ничего не было.
– Ты напугал меня, мишка, – сказал он.
– Монстры, уходите отсюда,  – отозвался медведь. Глаза его блестели. Стеклянные глаза блестели живым огнем.
– С дверью что-то не в порядке, вот и все, – продолжал Вик. Он вспотел, соленые капли скатывались по лицу, словно слезы.
– Вам нечего здесь делать,  – повторил медведь.
– Что со мной? – спросил у него Вик. – Неужели я сошел с ума? Ведь так сходят с ума?
На это медведь возразил:
– Монстры, оставьте Тэда в покое! 
Медведь закрыл дверь, припер ее стулом и положил на стул тяжелую стопку детских книжек. На этот раз дверь осталась закрытой. Вик стоял рядом и думал о тупиковых дорогах. По ним мало кто ездит. Все монстры живут в пещерах, или в шкафах, или в конце тупиковых дорог. Это закон природы.
Он сошел вниз и сел на ступеньки. Когда он закуривал, руки его заметно дрожали. В комнате Тэда что-то произошло. Он не был уверен в том, что видел, но что-то там произошло. Что-то.
Монстры, и псы, и шкафы, и гаражи, и тупиковые дороги.
И что со всем этим делать, учитель? Складывать? Вычитать? Умножать?
Он отбросил сигарету.
Он же верил, что это Кемп! Кемп виноват во всем. Он разгромил дом, едва не разрушил и его брак, изгадил их супружескую постель своей спермой, изгадил всю его жизнь.
Кемп. Кемп. Во всем виноват Кемп. И в холодной войне, и в озоновой дыре, и в том, что в Иране томятся американские заложники.
Какая чушь! Не все можно взвалить на Кемпа. Вот, например, история с «Клубникой» – ну при чем тут Кемп? И вряд ли Кемп виноват в том, что у «пинто» испортился клапан.
Он посмотрел на свой старый «ягуар». Нужно ехать куда-нибудь; он просто не может здесь оставаться, он сойдет с ума. Нужно ехать в Скарборо. Взять Кемпа за горло и трясти до тех пор, пока он не скажет, куда он дел Донну с Тэдом. Если только его адвокат уже прибыл.
Вик влез в машину, ощущая, как нагрелась кожа сиденья. Скорее!
Куда? 
«В гараж Кэмбера», – сразу же ответил мозг.
Но это же глупо. Мэсен послал туда шерифа Баннермэна, чтобы он немедленно позвонил, если что-нибудь обнаружит, а он не позвонил, и это значит…
…что монстр сожрал его… 
Ладно, но почему бы ему туда не съездить? Надо же что-то делать!
Он завел мотор и поехал по дороге номер сто семнадцать, еще не зная, поедет ли он прямо, в Скарборо, или свернет на Кленовую дорогу.
У поворота он медлил, пока кто-то не просигналил ему сзади. Потом резко свернул направо. Ничего, если он на пятнадцать минут съездит к Кэмберу. Посмотрев на часы, он увидел, что уже двадцать минут первого.

«Время пришло», – поняла Донна.
А может быть, и прошло. Помощи ждать было неоткуда. Ни один рыцарь на боевом коне не проезжал по дороге номер три. И не проедет.
Тэд умирал.
Она повторяла это хриплым шепотом, снова и снова: «Тэд умирает».
В машине совсем не осталось воздуха. Окно с ее стороны не открывалось, а со стороны Тэда… Она пыталась его приоткрыть, но Куджо, лежавший в тени гаража, сейчас же вскочил и со всей возможной быстротой направился к машине, свирепо рыча.
Пот уже не тек по лицу Тэда. Пота больше не осталось. Кожа его была сухой и горячей; распухший язык оттопыривал верхнюю губу. Дыхание сделалось настолько слабым, что она с трудом могла его уловить. Дважды ей казалось, что он уже не дышит.
Ей самой было ненамного лучше. Металл кузова раскалился и обжигал при каждом неосторожном движении. Нога онемела, и она уже не сомневалась, что укус пса занес ей какую-то инфекцию. Может, для бешенства еще было рано – она молила Бога об этом, – но укусы опухли и покраснели.
Куджо тоже был едва жив. Казалось, он усох внутри панциря из свалявшейся и окровавленной шерсти. Глаза его уже почти не видели, но он еще всматривался ими в ненавистных людей. Он уже не пускал слюну; морда его иссохла и походила на сморщенный кусок застывшей лавы.
«Старый монстр, – подумала она бессвязно, – еще опасен».
Сколько еще продлится этот чудовищный плен? Может, это все только сон? Нет уж, скорее сном было все, что происходило с ней до сих пор – любящие родители, школа, друзья, праздники и танцы, – а реальностью был этот вот раскаленный двор, где притаилась смерть. Старый монстр еще опасен, и ее сын умирает.
Бейсбольная бита. Вот все, что ей осталось. Бита и, если она сумеет добраться туда, что-нибудь в машине мертвого полицейского. Какое-нибудь оружие.
Она начала передвигать Тэда назад, борясь с забытьем, грозящим навалиться на нее в любой момент. Наконец он перевалился за кресла, как мешок.
Она выглянула в окно, увидела биту, лежащую в высокой траве, и открыла дверцу.
Куджо встал и медленно, нагнув голову, пошел к ней.
Когда она в последний раз вышла из «пинто», часы показывали 12.30.

Вик свернул на дорогу номер три как раз в это время. Он ехал быстро, чтобы после Кэмбера успеть еще и в Скарборо, что находилось за пятьдесят миль. Как только он решил ехать сперва к Кэмберу, он начал мысленно ругать себя за этот выбор. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным.
Он уже проехал домишко Гэри Педье, когда понял, что рядом с ним стоит «форд» Кэмбера. Он надавил на тормоза; «ягуар», сжигая резину, встал поперек дороги. Может быть, шериф был у Кэмбера и не застал его, а он сидит здесь.
Он заглянул в зеркальце, увидел, что дорога пуста, и быстро поехал назад. Загнав машину к подъезду, вышел из нее.
Чувства его были теми же, что у Джо Кэмбера двумя днями раньше. Он увидел пятна крови и проломленную панель двери. Во рту появился металлический привкус. Все это как-то связано с исчезновением Тэда и Донны.
Он зашел внутрь и тут же почуял запах – зловоние. Эти два дня было жарко. В коридоре на полу темнело что-то, похожее на поваленную скамейку, но Вик уже понял, что это не скамейка. Из-за запаха. Он нагнулся. Это был человек. Казалось, его горло перерезано очень тупым ножом.
Вик отшатнулся. Из горла его вырвался сдавленный стон. Телефон. Нужно позвонить в полицию.
Он пошел на кухню и там застыл. Внезапно все для него прояснилось; будто две половинки картины соединились в целое изображение.
Это пес. Это сделал пес.
И «пинто» в самом деле стоит у Джо Кэмбера. «Пинто» и в нем…
– О Боже, Донна…
Вик повернулся и побежал к двери.

Донна шаталась; ноги почти не держали ее. Она схватила бейсбольную биту, боясь оглядываться на Куджо, пока не сжала ее в руке. Еще немного, и она могла бы заметить лежащий рядом служебный пистолет Джорджа Баннермэна. Но она его не заметила.
Она повернулась, и Куджо бросился на нее.
Она обрушила на голову сенбернара тяжелый конец биты, с замиранием сердца почувствовав, что та едва не сломалась. Пес отступил, хрипло рыча. Ее груди тяжело вздымались под белыми чашечками лифчика, окрашенными кровью, – она вытирала о них руки, которыми касалась губ Тэда.
Они стояли, глядя друг на друга в залитой солнцем тишине. Были слышны только ее тяжелое дыхание, утробное рычание Куджо и беззаботное чириканье воробья где-то неподалеку.
Куджо начал заходить слева. Донна двинулась вправо. Они описали круг. Она сжимала биту в самом уязвимом месте – там, где дерево треснуло, ощущая пальцами шершавые кольца изоленты.
Куджо шагнул вперед.
– Ну, давай!  – закричала она.
Она подняла биту и ударила Куджо по голове, но тот увернулся и удар пришелся по ребрам. Тяжелый, тупой стук и хруст где-то в собачьем боку. Пес издал звук, похожий на стон, и зашатался. Она почувствовала, что бита под изолентой чуть разошлась.
Донна, пронзительно вскрикнула, опустила биту на передние лапы пса. Опять что-то хрустнуло. Пес попытался отползти, но она била его снова и снова, не переставая кричать. В голове у нее непрерывно звенело, мир плясал вокруг. Она была ведьмой, гарпией, богиней-мстительницей – не за себя, но за то, что сделали с ее сыном. Бита поднималась и опускалась у нее в руках, как удары ее собственного сердца.
Теперь конец биты окрасился кровью. Куджо все еще пытался отползти, но его движения делались все медленнее. Он еще смог увернуться от одного удара – бита ударила по гравию, – но следующий повалил его на землю.
Она подумала, что все кончено, и даже отошла на два шага; дыхание обжигало легкие, как горячая жидкость. Потом он снова поднялся и, пошатываясь, пошел на нее… и тут старая бита наконец сломалась. Половина ее отлетела в сторону и ударилась о машину с музыкальным звоном. У нее в руках осталась только рукоятка.
Куджо из последних сил тащился к ней. По его бокам текла кровь. Глаза его мигали, как неисправные фары.
Но ей все еще казалось, что он улыбается.
– Ну, иди сюда!  – взвизгнула она.
И умирающее существо, что когда-то было добрым псом Бретта Кэмбера, в последний раз оскалилось на женщину, по вине которой с ним случились все беды. Донна ткнула расщепленным концом рукоятки вперед, и он вонзился Куджо в правый глаз и через него прошел в мозг. Послышался негромкий треск, какой бывает, если раздавить пальцами виноградину. Последняя инерция бросила Куджо на нее и повалила наземь. Теперь его зубы в агонии щелкали в каких-то дюймах от ее шейной артерии. Его глаз вытек наружу. Она попыталась оттолкнуть его морду, и челюсти сомкнулись у нее на руке.
– Прекрати!  – простонала она. – О Господи, когда же ты остановишься. Ну пожалуйста! Прекрати! 
Кровь брызнула на ее лицо теплыми каплями – ее кровь и собачья. Боль в руке, казалось, заполнила все ее тело и весь мир вокруг. И мало-помалу он одолевал. Рукоятка биты, казалось, росла из его головы, из того места, где был глаз.
Он добирался до ее шеи.
Донна уже чувствовала там его зубы, и с последним стонущим криком она высвободила руки и отпихнула его от себя. Куджо тяжело рухнул на землю.
Его лапы скребли по гравию. Тише… Тише… Замерли. Оставшийся глаз уставился в небо. Хвост лежал на ее ногах, тяжелый, как ковер. Он набрал воздуха, выдохнул и снова хрипло вдохнул. Потом издал слабый скулящий звук, и внезапно струйка крови побежала у него изо рта. Куджо умер.
Донна Трентон могла праздновать победу. Она попыталась встать на ноги, упала и поднялась опять. Сделав два неверных шага, споткнулась о труп собаки и упала на четвереньки. Подползла к месту, где лежал отломившийся тяжелый конец биты. Взяла его и снова поднялась, держась за капот «пинто», вернулась к месту, где лежал Куджо, и начала бить его. Каждый удар сопровождался глухим стуком. Изолента размоталась и вилась в горячем воздухе. Удары сорвали ей кожу на ладонях, и по рукам потекли новые струйки крови. Она продолжала кричать, но постепенно сорвала голос и издавала только хриплое рычание, как сам Куджо перед концом.
Позади нее остановился «ягуар» Вика.

Он не знал, чего он ожидал, но только не этого. Он и так был напуган, но вид его жены – да полно, она ли это? – стоящей над какой-то кучей и бьющей ее снова и снова чем-то, напоминающим дубину пещерного человека, поверг его в настоящий ужас, почти отключивший мысли. В один бесконечно долгий момент, о котором он потом никогда не вспоминал, ему захотелось развернуть «ягуар» и уехать отсюда… навсегда. Все, что здесь происходило, было чудовищно.
Вместо этого он заглушил мотор и вышел.
– Донна! Донна! 
Она, казалось, не слышала его или не понимала. Ее щеки и лоб обгорели на солнце; левая штанина изорвана в клочья и окровавлена. И на животе у нее тоже была кровь.
Бейсбольная бита поднималась и опускалась снова и снова. Донна глухо рычала. Кровь потоками струилась из обезображенного тела пса.
– Донна! 
Он перехватил биту и взял у нее из рук. Потом отбросил прочь и обнял ее за голые плечи. Она повернулась к нему, и он увидел ее безумные, пустые глаза и безобразно слипшиеся волосы. Она посмотрела на него… и снова отошла.
– Донна, дорогая, о Господи! – тихо сказал он.

Это был Вик, но его не могло здесь быть. Это мираж. Это бешенство прогрессирует в ней, вызывая галлюцинации. Она отошла… Зажмурилась… Он не исчез. Она протянула дрожащую руку и коснулась его. Нет. Не мираж.
– Вы… – прошептала она хрипло. – Вы… Вы… Вик?
– Да, дорогая. Это я. Где Тэд?
Мираж оказался реальностью. Она хотела заплакать, но слез не было. Ее глаза только двигались в глазницах, как подшипники.
– Вик. Вик.
Он бережно обнял ее:
– Донна, где Тэд?
– Машина. Машина. Заболел. В больницу. – Теперь она шептала уже более связно, но это отнимало у нее последние силы. Но это не важно. Вик здесь. Они с Тэдом спасены.
Он оставил ее и поспешил к машине. Донна же так и осталась стоять, глядя на тело пса. В конце концов все не так уж плохо. Они выжили. В таких обстоятельствах остается либо выжить, либо умереть. Или – или. Теперь ее не так пугали и кровь, и мозги, вытекающие из разбитой головы Куджо. Вик здесь, и они спасены.
– О Боже!  – выдохнул Вик странно тонким голосом.
Она повернулась и увидела, как он вытаскивает что-то из машины. Какой-то мешок. Что это может быть? Разве она что-то покупала до того, как все случилось? Да… но она отвезла покупки домой. Они с Тэдом их выгрузили в коляски. Так что…
– Тэд! – попыталась крикнуть она и побежала туда. Вик отнес Тэда в тень у дома и положил там. Лицо мальчика было совсем белым, волосы прилипли к голове, как промокшая солома. Руки его лежали на траве, казалось, даже не приминая ее своим весом.
Вик прижал голову к груди Тэда. Потом посмотрел на Донну. Ее лицо было бледным, но довольно спокойным.
– Донна, как давно он умер?
«Умер? – попыталась она вскрикнуть, но губы лишь беззвучно двигались. – Он не умер, он был еще жив, когда я передвинула его назад, что ты говоришь? Что ты говоришь, сволочь?»
Она пыталась выговорить все это своим беззвучным голосом. Неужели Тэд умер одновременно с собакой? Нет, в это невозможно поверить. Ни Бог, ни рок не могут быть настолько жестоки.
Она подбежала к мужу и оттолкнула его. Вик от неожиданности так и сел, а она склонилась над Тэдом и подняла его голову руками. Потом открыла ему рот и принялась вдыхать воздух в легкие своего сына.
Мухи уже облепили тела Куджо и шерифа Баннермэна, мужа Виктории и отца Кэтрин. Это были демократические мухи – они не делали различия между псом и полицейским. Солнце палило нестерпимо ярко. Без десяти час. Небо было бледно-голубым… Все предсказания покойной тети Эвви сбывались.
Она вдыхала воздух в легкие своего сына. Дышала. Дышала. Ее сын не умер; она не затем прошла через этот ад. Он не умер; этого просто не может быть.
Этого не может быть. 
И она дышала. Дышала. Вдыхала воздух в легкие своего сына.

Она все еще продолжала делать это, когда, двадцать минут спустя, перед домом остановилась «скорая». Она не подпускала Вика к телу. Когда он подходил ближе, она скалила зубы и беззвучно рычала на него.
Он же, доведенный горем и страхом почти до полного безумия, все же нашел в себе силы войти в дом Кэмберов через дверь на крыльце, к которой так долго и бесплодно стремилась Донна, и позвонить в полицию.
Когда он вернулся, Донна все еще не прекратила своих попыток. Он пошел было к ней, потом подошел к «пинто» и заглянул туда еще раз. Сердце у него сжалось. Неужели они просидели в этой душегубке больше двух дней? В это было невозможно поверить. В багажнике он нашел дырявое покрывало и прикрыл им обезображенное тело Баннермэна. Потом сел на траву и стал смотреть на дорогу номер три.

Водитель «скорой» и двое санитаров погрузили тело шерифа в машину и подошли к Донне. Она оскалилась на них. Ее запекшиеся губы беззвучно повторяли: «Он жив, жив». Когда один из санитаров попробовал ее увести, она его укусила. Впоследствии ему пришлось пройти курс лечения от бешенства.
Санитары в растерянности отступили. Вик все еще сидел на траве, глядя на дорогу. Водитель принес шприц. Короткая борьба. Шприц сломался… Тэд лежал на траве, все такой же неподвижный. Мертвый.
Подкатили еще две машины. Это была полиция. На одной из них приехал Роско Фишер. Когда ему сказали, что шериф Баннермэн умер, Роско начал плакать. Двое других полицейских подступили к Донне. Новая борьба, и наконец четверо здоровых мужчин, потных и запыхавшихся, смогли оторвать Донну от тела сына. Она беззвучно кричала что-то, мотая головой. Принесли другой шприц и сделали ей укол.
Потом они подошли к Тэду, который лежал на траве, и накрыли его простыней. Увидев это, Донна рванулась, высвободила одну руку и начала бешено бить всех вокруг себя.
– Донна, – сказал Вик, вставая. – Донна, дорогая, уже все. Поехали, поехали отсюда.
Она, не слыша, вырвалась и побежала не к сыну, а туда, где лежала сломанная бита. Она подняла ее и опять принялась колотить труп собаки. Мухи взвились вверх зеленоватым облачком. Звук биты, бьющейся о тело, был жутким, как звуки рубки мяса. Тело Куджо при каждом ударе слегка подпрыгивало.
Полицейские пошли вперед.
– Не надо, – тихо сказал санитар, и скоро Донна просто уснула. Бита Бретта Кэмбера выпала у нее из рук.

* * *

«Скорая» уехала минут через пять, завывая сиреной. Вику тоже предложили сделать укол – «для успокоения нервов, мистер Трентон», – и он согласился, хотя и без того был спокоен. На упаковке шприца он прочитал название фирмы «Апджон».
– Мы делали им рекламу, – сообщил он санитару.
– Да? – с опаской спросил тот. Он был совсем еще молод и боялся, что его вот-вот стошнит. Он никогда еще не видел такого.
Одна из полицейских машин ждала Вика, чтобы отвезти его в больницу.
– Подождите минутку, – попросил он.
Полицейские кивнули. Они тоже смотрели на Вика Трентона с опаской, будто ожидая подвоха.
Он открыл обе дверцы «пинто». Пес порядочно поработал здесь. Он нашел рубашку Донны. Сумочку. Обертки от «Слим Джим» на полу и термос Тэда, воняющий прокисшим молоком. Корзинку для ленча. При виде каждой вещи его сердце прыгало в груди, и он старался не думать о будущем – если у него вообще еще могло быть какое-то будущее. Потом он нашел тапочку Тэда.
«Тэдди, – подумал он. – Как же так?»
Ноги его подкосились, и он тяжело опустился на сиденье. Ну почему? Почему все это случилось? Как цепь невероятных совпадений могла привести к подобному?
Внезапно голова его началась трястись. По щекам покатились слезы, и он вытер их рукой. Ведь, кроме Тэда, Куджо убил еще троих. Были ли у того полицейского, которого он накрыл покрывалом, жена и дети?
Наверное.
Если бы я приехал раньше. Если бы я не спал. 
Я ведь был уверен, что это Кемп! Уверен! Если бы я приехал на пятнадцать минут раньше. Если бы я не болтал так долго с Роджером. Что мне теперь делать? Как жить дальше и не сойти с ума? Что будет с Донной? 
Приехала еще одна полицейская машина. Вышедший из нее человек в форме что-то сказал полицейским, которые ждали Вика. Один из них подошел к нему:
– Мистер Трентон, я думаю, нам пора. Квентин сказал, что сюда едут репортеры. Вряд ли вы захотите сейчас видеть их.
– Да, – сказал Вик, поднимаясь с места. В этот миг он заметил что-то желтое на сиденье Тэда. Листок бумаги. Он развернул его и увидел Слова монстров, которые сам сочинил, чтобы успокоить Тэда. Листок был смят и пропитался потом; слова читались с трудом:

Монстры, уходите отсюда!
Вам нечего здесь делать.
Уходите, монстры, из-под кровати Тэда!
Вы не сможете там спрятаться.
Уходите, монстры, из шкафа Тэда!
Он слишком мал для вас.
Уходите, монстры, от окна Тэда!
Вам не на чем там висеть.
Уходите, вампиры, и оборотни, и…

Дальше читать он не мог. Его душили слезы. Он скомкал листок и бросил его в сторону мертвого пса. Сентиментальная ложь, фальшивая, как клубничный оттенок этой проклятой каши. Все ложь. Мир полон монстров, и они всегда, в любую минуту, могут наброситься на безвинных и беспомощных.
Он позволил усадить себя в машину. Его увезли, как до того увезли Джорджа Баннермэна, Тэда Трентона и Донну Трентон. Через некоторое время на грузовике приехала ветеринарша. Она взглянула на мертвого пса, натянула длинные резиновые перчатки и ловко отпилила голову собаки небольшой циркулярной пилой. Полицейские отвернулись.
Голову она сунула в белый пластиковый мешок. Позже ее отвезли для исследования в Государственную инспекцию.
Так не стало Куджо.

Без четверти четыре того же дня Холли позвала Черити к телефону. Она выглядела очень встревоженной.
– Кажется, это какой-то начальник, – сказала она.
Полчаса назад Бретт повел своего малолетнего кузена в парк, слушая по дороге его бесконечную болтовню. Поэтому в доме было тихо, слышались только голоса двух женщин, вспоминающих доброе старое время. Время, когда их отец в своей широкополой шляпе возил сено (однако они не вспоминали, как он нещадно лупил их за каждую провинность, действительную или мнимую); когда они бегали в кино в Лисбон смотреть молодого Элвиса; когда они возвращались из школы и Ред Тимминс все пытался поцеловать Холли. Они не вспоминали и то, что Ред в шестьдесят втором году лишился руки, оторванной его же собственным трактором. Прошлое, как и шкаф: не следует залезать слишком глубоко. Там всегда может прятаться монстр, готовый укусить тебя.
Черити дважды пыталась сказать Холли, что им с Бреттом нужно уехать, но так и не смогла придумать, как сделать это так, чтобы не обидеть хозяйку.
Теперь все это забылось. Она взяла трубку, чувствуя легкую тревогу – всякие неожиданные звонки во время отпуска вселяют тревогу, особенно официальные.
– Алло? – сказала она.

Холли видела, как лицо сестры белеет, и слышала, как та говорит:
– Что? Что?  Нет… нет. Это какая-то ошибка. Я говорю вам, это…
Она замолчала, слушая. Что-то ужасное случилось в Мэне. Холли видела это по лицу сестры, хотя не слышала ничего, кроме неразборчивого бормотания на другом конце провода.
Плохие новости из Мэна.  Для нее это было привычно. Хорошо было сидеть с Черити в нагретой солнцем кухне, пить чай и говорить о том, как они когда-то бегали в кино. Хорошо, но это не меняло осознания того, что с тех пор случилось очень много плохого. Как она однажды разорвала юбку и как одноклассницы смеялись. Как чистила картошку до помутнения в глазах. Как Ред Тимминс – они избегали говорить о его руке, и Холли никогда не признавалась, что обрадовалась, когда с ним это случилось, – как он швырнул в нее зеленым яблоком и разбил нос, как она плакала, а он гоготал. Она помнила гнусный запах возле их дома в жаркие дни. Пахло дерьмом.
Плохие новости из Мэна. И она почему-то всегда знала, что Черити обречена на такую жизнь до конца своих дней. Они не виделись шесть лет, но казалось, что прошло шестнадцать. Лицо ее покрылось морщинами. Груди отвисли, это было заметно даже под лифчиком. Взгляд стал каким-то безысходным. И хуже всего, что она смирилась с такой жизнью и для своего сына. Холли с горечью думала, что для туристов Мэн – чудесный край отпусков. Но для тех, кто там родился, каждый день – это плохая новость. Вот еще какие-то подоспели. Черити наконец повесила трубку. Она сидела, глядя прямо перед собой.
– Джо умер, – сказала она вдруг.
У Холли перехватило дыхание. «Зачем ты приехала? – хотелось ей крикнуть. – Зачем ты привезла все это с собой?»
Вместо этого она промямлила:
– Ох, дорогая, что ты говоришь?
– Это звонил какой-то Мэсен из Огасты. Из департамента юстиции.
– Это… Это какая-то катастрофа?
Черити взглянула прямо на нее, и Холли была шокирована; казалось, что ее сестра только что услышала хорошую  новость. Даже морщины у нее на лице разгладились.
Если бы она увидела лицо Черити Кэмбер, когда она выиграла в лотерею, то она бы все поняла.
– Черити!
– Это пес, – сказала Черити. – Это Куджо.
– Пес? – Сначала Холли не могла уловить никакой связи между псом Кэмберов и смертью Джо. Потом догадалась, вспомнив раздробленную руку Реда Тимминса. – Как пес?
Прежде чем Черити успела ответить, на дворе послышались веселые голоса: высокий, захлебывающийся Джима-младшего и более низкий, снисходительный – Бретта. И теперь лицо Черити наконец изменилось.
– Бретт, – проговорила она. – О Господи, Холли… Как мне сказать ему, что его отец мертв?
Холли не отвечала. Она только беспомощно смотрела на сестру.

* * *

«Бешеный пес убил четырех человек. Трехдневное царство кошмара», – гласил заголовок в вечерней портлендской «Ивнинг экспресс». Ниже, мелким шрифтом: «Единственный выживший находится в тяжелом состоянии». На следующий день в «Пресс геральд»: «Отец рассказывает об отчаянной борьбе матери за жизнь сына». И в других газетах: «Врачи опасаются за здоровье миссис Трентон»; «Псу не делали прививки». Через три дня сообщения переместились на другие страницы: «Врачи обвиняют взбесившуюся лисицу или енота». Все завершилось сообщением, что Вик Трентон не намерен возбуждать иск в отношении оставшихся членов семьи Кэмберов, которые, как было сказано, «пребывают в состоянии шока». Вскоре история забылась.
Вспышки бешенства в центральном Мэне, которой опасались специалисты, так и не произошло. В отчетах случившееся фигурировало как «прискорбный, но единичный случай в Касл-Роке».

Донна Трентон пролежала в больнице почти четыре недели. Она прошла курс лечения без особых затруднений, но из-за серьезности болезни – и из-за глубокой депрессии – ее долго не хотели выписывать.
В конце августа Вик отвез ее домой.
Они весь день провели дома. Вечером, сидя у телевизора, но не глядя на экран, Донна спросила его про «Эд Уоркс».
– Все в порядке, – сказал он. – Мы прикончили Профессора. Теперь разрабатываем новую рекламную кампанию.
Это было не совсем верно: разрабатывал Роджер. Вик приезжал в офис три-четыре раза в неделю и в основном ничего там не делал.
– Хотя «Шарп» вряд ли станет держать нас у себя дольше двух лет. Роджер был прав. Но мы что-нибудь придумаем.
– Хорошо, – сказала она. Теперь у Донны были периоды просветления, когда она казалась такой же, как раньше, но она почти все время молчала. Она потеряла в весе двадцать фунтов, и все платья на ней висели.
Она посмотрела на экран и потом повернулась к нему. На глазах у нее были слезы.
– Донна, – сказал он, – малышка…
Он бережно обнял ее и так держал. Ее тело казалось оцепеневшим, и кое-где он ощущал выступы костей.
– Мы сможем жить здесь? – всхлипывала она. – Вик, мы сможем жить здесь?
– Не знаю, – сказал он. – Я думаю, придется попробовать.
– Может… Я хотела спросить, сможем ли мы жить вместе. Если ты скажешь «нет», я пойму. Правда, пойму.
– Я не хочу ничего более отчаянно, чем остаться с тобой. Может быть, когда я получил эту записку Кемпа, я так не думал. Но это было недолго. Я люблю тебя. И всегда буду любить.
Она тоже обняла его и крепко прижала к себе. За окном поливал летний дождь, по полу скользили серые тени.
– Я не смогла спасти его, – сказала она, все еще всхлипывая. – Не смогла… Я все время про это думаю. Если бы я раньше добралась до двери… или подобрала эту биту… А когда я набралась сил, все уже… кончилось. Он умер.
Он не стал объяснять ей, что вряд ли она справилась бы с Куджо прежде, чем болезнь окончательно ослабила его; вряд ли он позволил бы ей даже подойти к крыльцу или к этой бите. Он чувствовал, что ей это не нужно.
– Я тоже не смог его спасти.
– Ты?
– Я ведь был уверен, что это Кемп. Если бы я приехал раньше, если бы я не спал…
– Нет, – сказала она мягко.
– Да. Я виноват, как и ты. Поэтому нам нужно простить друг друга. И жить дальше.
– Я чувствую его… в каждом углу.
– Я тоже.
Они с Роджером сдали все игрушки Тэда в Армию спасения. После этого они молча пили пиво в соседнем кафе. Вернувшись домой, Вик сел на кровать Тэда и рыдал, пока не выплакал все слезы. Он в тот момент хотел умереть, но не умер и даже поехал на другой день на работу.
– Свари лучше кофе. – Он провел рукой по ее спине. – А я затоплю камин. Что-то холодно.
– Ладно. – Она встала. – Вик!
– Что?
– Я тоже люблю тебя.
– Спасибо. Сейчас это очень важно для меня.
Она едва заметно улыбнулась и вышла. И они пережили этот вечер, хотя Тэд был мертв. Они пережили еще много таких вечеров. Осенью, когда начали опадать листья, им было уже немножко легче.
Немножко.

Она старалась не выдавать волнения.
Когда Бретт пришел из сарая, отряхивая снег с ботинок, и вошел в кухню, она сидела за столом и пила чай. Какое-то время он молча смотрел на нее. За эти месяцы он вытянулся и похудел. Отметки его за первую четверть были не такими хорошими, как раньше, к тому же он дважды дрался в школьном дворе – все по поводу той летней истории. Но отметки за вторую четверть были уже лучше.
– Мама! Что?
– Альва принес.
– А ему сделали уколы? – Это был первый вопрос, который Бретт задал даже не раздумывая.
– Говорит, сделали. Альва не хотел, но я уплатила ему по счету ветеринара. Девять долларов. От чумки и от бешенства. Если ты откажешься, он вернет деньги.
Деньги теперь были для них очень важны. Она порой думала, что им придется продать дом. Страховка оказалась совсем небольшой. В «Каско-банке» ей объяснили, что эти деньги вместе с остатками выигрыша будут выплачиваться им с процентами в течение пяти лет. Ей пришлось устроиться на единственное в Касл-Роке предприятие, в отдел упаковки и рассылки. Продажа инструментов Джо, включая злосчастный мини-кран, принесла еще три тысячи долларов. Поэтому они смогли кое-как продержаться. Конечно, можно было продать дом и снять жилье в городе, но Бретт этого не хотел. И они остались здесь.
– А как его зовут? – спросил Бретт.
– Пока никак. Он еще маленький.
– Породистый?
– Да, – сказала она и улыбнулась. – Альва сказал, что это гончая.
Он тоже улыбнулся, довольно тревожно. Но это было лучше, чем полное отсутствие улыбки.
– Если он нагадит, будешь убирать сам, – предупредила она.
– Ладно. – Он собрался уходить.
– Так как ты его назовешь?
– Пока не знаю. – Долгая пауза. – Я подумаю.
Ей показалось, что он вот-вот заплачет, но она не стала его утешать. Он уже большой, а большие мальчики не любят, когда мать видит, как они плачут.
Он вышел и принес щенка в дом. Он так и оставался безымянным до весны, пока к нему сама не пристала кличка Вилли. Это был маленький, жизнерадостный короткошерстный пес, и кличка ему очень подходила.
Той же весной Черити повысили зарплату. Она стала откладывать по десять долларов в неделю. Бретту на колледж.

Вскоре после страшных событий во дворе Кэмберов останки Куджо кремировали. Пепел отвезли на завод удобрений в Огасте. Никто уже не помнил, что он всегда старался быть хорошим псом и слушался Хозяина, Хозяйку и Мальчика. Он умер бы за них, если понадобилось. Он никогда не хотел никого убивать. Им просто овладело нечто – судьба, или рок, или просто болезнь, называемая бешенством. Его желания никто не спрашивал.

Маленькую пещеру, куда Куджо загнал кролика, так никто и не обнаружил. Летучие мыши почему-то покинули ее. Кролик не смог выбраться и умер медленной, мучительной смертью. Его кости, насколько я знаю, смешались с костями других маленьких животных, имевших несчастье попасть туда.
Вот и все.

Я вам скажу, чтоб знали вы
и помнили всегда,
что есть и у собак свой рай,
и он ушел туда.

Народная песня

Cентябрь 1977 – март 1981